Атомное комбо
Шрифт:
Казалось бы, при таком раскладе им никак не организовать слаженное сопротивление, что говорить о бесспорной победе. По идее, всё, чем они должны заниматься - пытаться сохранить свою жизнь и разум в целости. Думать над тем, кто они такие, есть ли у них имя и цель, и почему этот мир так беспощадно враждебен к ним. Ведь вот какой парадокс: тайнотворцы не могут понимать даже друг друга. Друг для друга они такие же чужаки, как и та вечно галдящая, беспокойная масса, что их окружает.
Учёные сочли этот феномен лазейкой. Понимай тайнотворцы друг друга, они бы объединились и разнесли прежний мир по камешку. А так, разобщённые, они вынуждены были
В одно время с ними появились контр'oллеры - с виду совершенно непримечательные, обычные люди, речь которых, однако, была для тайнотворцев приятна и ясна. В отличие от своих подопечных (тайнотворцы - исключительно неприкасаемые мальчики), контроллером мог оказаться и мужчина, и женщина, и аристократ, и бродяга.
Только они могли научить тайнотворцев говорить, дать им имя и представление о мире и жизни. Поэтому контроллеры - единственные, кто был для них авторитетом, кто мог их обуздать. И в то же время, именно контроллеры полностью раскрыли их потенциал, управляли ими, натравливали.
Так что, теперь точно и не скажешь, кто виноват в гибели нашей страны: дваждырождённые, тайнотворцы или контроллеры. Возможно даже, я? Возможно, Ранди?
Ведя я - контроллер, а он - тайнотворец.
1 глава
Что я сейчас могу сказать о Ранди? Своё довоенное детство я помню смутно, а его детство - тем более.
Он появился в нашем доме до моего рождения, возможно, поэтому я - единственная, кто был не против его неприкасаемого присутствия в жизни нашей дваждырождённой семьи. Для меня это было естественным положением вещей, тогда как для домашних - причудой моей эксцентричной матушки.
Я с самого начала знала, что он - чужак, хотя и живёт под одной с нами крышей и частенько попадается мне на глаза. И дело не только в физических различиях. (Мои родители были белокурыми, а он - темноволосый, смуглый.) Дело в отношении. В том, как на него смотрели слуги, как его обделял вниманием отец, как о нём отзывался Свен - возлюбленный и ненавистный сын. Но о нём позднее...
Когда я видела Ранди, он постоянно молчал. Когда его не было поблизости, заводить о нём разговоры было запрещено. Поэтому я узнала о причинах его появления в нашем доме не от родителей, а подслушав сплетни прислуги.
Я притаилась за углом, когда служанки посвящали новенькую горничную в тайны нашего дома. Они рассказали ей о каждом жильце, не забыли и обо мне, "очаровательной маленькой госпоже". Очаровательным во мне в первую очередь находили мою покорность старшим и прилежность в учёбе. Хотя это было не столько послушанием, сколько безразличием. Я равнодушно относилась к шумным детским забавам, редко капризничала, и меня не беспокоил находящийся под одной со мной крышей неприкасаемый. Тогда как взрослых он беспокоил очень.
– Этот парень...
– Он живёт на крыше, рядом с оранжереей.
– Забота о нём в твои обязанности не входит.
– Лучше не подходи к нему.
– Он неприкасаемый.
– К тому же из этих самых...
– Однажды сунулся на кухню, так я его (случайно, конечно) кипятком ошпарила. А через день у него на коже ни следа не осталось.
– И не пытайся с ним говорить, он от этого
– А уж как он орал, когда только появился здесь. Хозяйка ему колыбельную поёт, а он верещит, будто его режут.
И все пять кумушек хором вздыхают.
– Как же так вышло?
– недоумевает их новая товарка.
– Что благородные взяли этого бесёнка к себе?
Тут слово взяла непосредственная участница событий.
– Как сейчас помню этот день. Госпоже на гастроли надо, самолёты она не переносит, а все вокзалы забиты беженцами - неприкасаемыми. Пытаются, значит, в Ирд-Ам перебраться. И вот проезжаем мы мимо трущоб, поезд наш там, конечно, не останавливался, но из-за того, что эти безумцы лезли под колёса, сильно сбросил скорость. А мы, значит, сидим. Салон огромный, чистый. На столе роскошный букет цветов от очередного поклонника. А за окном такое безумие творится: кричат, бегут, стреляют. Давка страшная, люди под поезд падают. И тут видим... женщина под нашим окном. Бежит за поездом, а в руках у неё мальчик лет трёх, и она его потягивает к нашему окну. Вокруг такой гам, её едва слышно. Просила, чтоб спасли. Ребёнок ведь, в чём он виноват? Говорит, убьют его, если узнают... А о чём узнают, так я и не поняла тогда. Потом только дошло... Не говорит ведь он. Три года мальчишке уже, а не говорит. Тайнотворец значит. Таких трущобные дикари, сектанты эти, сразу убивали.
– И что же? Госпожа...
– Горничная едва дышала от волнения.
– Становится на кресло, открывает окно и высовывается наружу. Я даже опомниться не успела, а она схватила ребёнка. Сама едва не выкатилась, тоненькая ведь такая, слабенькая. Затащили мы малыша, а у него в глазах - ни слезинки. И глазёнки-то зелёные, полукровка, значит. Сам спокойный такой, не пикнет. Смотрит только. И мы смотрим, молчим. Ехали так, пока поезд не остановила полиция. Слышу - собачий лай и выстрелы. Тех, значит, кто сумел всё-таки пробраться в поезд, отстреливают. Сижу, от страха едва жива. Понимаю, что если зайдут к нам и увидят мальца, и нас не пожалеют: запрещено ведь врагам родины, да ещё неприкасаемым помогать.
– И как же? Мимо прошли?
– Что ты! Распахнули дверь без стука. Внутрь шагнули. Военные, форма тёмно-синяя, на поясе у каждого по пистолету. Сразу увидели ребёночка, госпожа его даже не думала прятать. Спрашивают, откуда неприкасаемый, а она - это сын мой. Грязный, тощий, в тряпьё завёрнутый - какой там её сын, и за моего сына не сойдёт! Спрашивают документы, кто такая, куда едет. А мальчишка как услышал их голоса, так и кинулся в плач. Ревёт, а солдаты эти ещё громче на своём настаивают. Они орут, и он орёт. Но наша госпожа - кремень. Если хотите, отвечает, обращайтесь к моему мужу. К сенатору Палмеру, значит. Ну и был там один парнишка, который госпожу узнал. "Да это же Гвен Дуайт!" - говорит. Как её можно не узнать? Такая она красавица. А какой была десять лет назад!
– Святая женщина, - вздыхает горничная, а в ответ ей слышится:
– Святая или нет, не знаю. Но рога своему благоверному наставить сумела.
– Что? Как же...
– Да старший её. Свен-то...
У моего отца, моей матери и у меня глаза - голубые, а у Свена - чёрные. Чёрные глаза и очень светлые волосы. Девушки любили его и этот контраст - таким красивым он им казался, а отец его ненавидел. Поэтому, когда Свен решил построить военную карьеру, он не пытался его отговорить, хотя дваждырождённые-военные - это явление из ряда вон.