Аваддон-Губитель
Шрифт:
В какой-то момент то, что говорил парень, как будто встревожило сестру, и она попыталась шепотом его успокоить. Тогда он приподнялся, но она, схватив его за руку, заставила снова сесть. При этом ее жесте С. заметил, что и у нее руки крепкие и костистые, с хорошо развитыми мышцами. Спор продолжался, или, вернее, парень продолжал что-то доказывать, а она возражала. Но вот, наконец, он резко поднялся и, прежде чем она успела удержать его, направился к Сабато.
Сабато часто приходилось видеть в кафе, как какой-нибудь студент после долгих колебаний решался к нему подойти. Исходя из своего жизненного опыта, он сообразил, что сейчас
Парень для своих лет был слишком высок, выше обычного роста, и его движения лишь подтвердили впечатление которое он производил, когда сидел: он резок и груб, во всей его повадке угадывается затаенная злоба. Не только против Сабато — против всего существующего.
Очутившись перед Сабато, он голосом чересчур громким чуть ли не выкрикнул:
— Мы видели ваше фото в этом журнале, в «Хенте».
Мина, с которой он произнес слова «в этом журнале», напоминала ту, что иные корчат, проходя мимо экскрементов.
Сабато посмотрел на него вопросительно, словно не понимая смысла этого замечания.
— А совсем недавно напечатали ваше интервью, — прибавил парень, как бы обвиняя его.
Делая вид, что не замечает дерзкого тона, Сабато согласился:
— Совершенно верно.
— А теперь, в последнем номере, я видел вас на открытии бутика в пассаже Альвеар.
Сабато был на грани срыва. Однако ответил спокойно, силясь сдержать гнев:
— Да, бутик моей приятельницы, художницы.
— Приятельницы, имеющей бутик, — ехидно уточнилит парень.
— Да кто ты такой, — взорвался наконец Сабато, поднимаясь, — чтобы судить меня и моих друзей?
— Я? У меня на это больше прав, чем может себе возразить человек вроде вас.
В безотчетном порыве Сабато влепил ему пощечину, от которой тот чуть не упал.
— Наглый сопляк! — воскликнул он, но тут уже вмешались окружающие, кто-то оттащил парня за руку. И сестра тоже подбежала и повела брата обратно к столику. Когда она усадила его, Сабато заметил, что сестра ему что-то выговаривает, тихо, но сурово. И тут с характерной для него порывистостью парень вскочил и выбежал из кафе. Сабато был удручен и сконфужен. Все вокруг смотрели на него, какие-то женщины шушукались. Он расплатился и вышел, не оглядываясь.
Пытаясь успокоиться, он пошел в парк. Его обуревала неудержимая ярость, но — странное дело! — ярость не столько против того паренька, сколько против самого себя, да и всей действительности. «Действительности»? Какой действительности? Которой из многих существующих? Вероятно, наихудшей, лишь поверхностной человеческой действительности бутиков и популярных журналов. Он почувствовал отвращение к самому себе, но также возмущение показной и бездумной выходкой парня, отвращение к собственной персоне словно переходило на парня, входило в него, каким-то непонятным пока образом загрязняло этою юнца и отскакивало обратно, чтобы снова ударить его, Сабато, прямо в лицо, ударить больно и унизительно.
Он сел на скамью, кольцом окружавшую ствол большого каучуконоса.
Парк постепенно погружался в сумеречную тень. Сабато, прикрыв глаза, размышлял о всей своей жизни, как вдруг услышал робко окликающий его женский голос. Он открыл глаза и увидел перед собой ее, стоящую с видом неуверенным и чуть ли не виноватым. Он встал.
Девушка смотрела на него несколько мгновений взглядом Ван Гога на том автопортрете и наконец решилась:
— Выходка
Сабато, взглянув на нее, язвительно заметил:
— И на том спасибо, черт возьми!
Она сжала губы, и, почувствовав неуместность своей фразы, попыталась ее смягчить.
— Ну ладно, я не то хотела сказать. Видите ли, мы все ошибаемся, говорим слова, которые не передают наши мысли… Я хочу сказать…
С. ощутил, как он нелепо выглядит, особенно из-за того, что она продолжает на него смотреть с прежним непроницаемым выражением лица. Ситуация становилась неловкой.
— Ну что ж, я очень сожалею… я… Начо… Прощайте! — сказала она наконец.
Она повернулась и пошла, но вдруг остановилась и, секунду поколебавшись, прибавила:
— Сеньор Сабато, — голос ее дрожал, — я хочу сказать… мой брат и я… ваши персонажи… то есть Кастель, Алехандра…
Она запнулась, минуту они смотрели друг на друга. Потом все так же неуверенно продолжила:
— Не поймите меня неправильно… Эти персонажи — они абсолютны, цельны… вы понимаете… а тут… ваши интервью… журналы такого сорта…
Она умолкла.
И без всякого перехода, как, наверно, сделал бы ее брат, выкрикнула: «Это ужасно!» — и чуть не бегом бросилась прочь. Сабато был словно загипнотизирован ее поведением, ее речами, ее мрачной и суровой красотой. Придя в себя, он пошел бродить по парку, направившись по аллее вдоль высокой ограды.
— думал Бруно, статуи смотрели на С. сверху вниз с пронзительной грустью, и наверняка им овладело такое же чувство беззащитности и непонимания, какое однажды ощутил Кастель, идя по той же аллее. И однако эти брат и сестра, понимавшие чувство беззащитности того несчастного, были не способны заподозрить его в самом Сабато — им невдомек, что это одиночество и эта жажда абсолюта каким-то образом притаились в тайниках души его самого, прячась или борясь с другими существами, ужасными или подлыми, которые тоже жили там, стараясь отвоевать себе место, требуя милосердия или понимания, какова бы ни была их участь в романах, между тем как сердце С. едва выносило пребывание в этом смутном и эфемерном существовании, которое тупицы величают «реальностью».
отыскал фотографию Сабато, снятого во французском посольстве, вырезал ее и прикрепил кнопками к стене, рядом с двумя другими — Ануйя, входящего в церковь во фраке, под руку со своей дочерью в белом подвенечном платье, а к снимку прикреплена бумажка с надписью красным фломастером, как на детских картинках: «Подлец Креонт» [54] , и еще фотографией Флобера с нарисованным на ней маленьким Начо, кричащим ему: «Но она покончила с собой, гнусный тип!»
54
Креонт— персонаж драмы Ж. Ануйя «Антигона» (1943); Креонт, согласно греческим преданиям, правитель Фив, противник Антигоны, запретивший ей совершить погребение погибшего в бою брата Полиника. За нарушение запрета Антигона была замурована заживо в пещере и покончила с собой.