Аварийная команда
Шрифт:
Зато блюстители, если не брать в расчет их уродливые фигуры, двигались на нас ну просто идеальными колчаковскими колоннами. Движения гвардейцев были вымуштрованы до умопомрачительной синхронности. Причем это касалось не только бойцов в каждой отдельно взятой колонне, но и совместного марша всех колонн тоже. Для полноты картины не хватало лишь знамен, барабанов, винтовок и белогвардейской формы.
Едва вражеская армия приблизилась, я спешно взялся подсчитывать ее численность, но прапорщик своим наметанным глазом сделал это куда быстрее меня.
– Четыре тысячи бойцов! – сообщил нам Хриплый, присвистнув не то от удивления, не то от восхищения. – Десять колонн по четыреста
Все, в том числе и Рип, помотали головами: «хореограф» этого впечатляющего действа предпочитал пока оставаться в тени.
– Надо полагать, они на этот плац не на строевой смотр вышли, – заметил дядя Пантелей, скуксившись, будто от зубной боли. – Неужели эта суета из-за нас?
– Не из-за нас. Из-за Шатуна, Несущего Свет, – уточнил Рип, после чего «обнадежил»: – Это лишь малая часть гвардии Держателя. По-видимому, он нас не слишком опасается, иначе, будьте уверены, прислал бы сюда гораздо больше блюстителей.
– А ты, адаптер, как погляжу, парень с юмором, – фыркнула Банкирша. – В прошлый раз мы и двух быков еле-еле побороли, а теперь по наши души целое стадо прислали. Да если им прикажут, они эту башню в пропасть голыми руками спихнут!
– Короче, махни рукой, скажи – пипец… – Прапорщик озадаченно поскреб макушку. – Однако, что ни говори, а приятно, когда сам повелитель Вселенной считает нас такими крутолобыми ребятами. Тоже мне напугал: по полтыщи с мелочью гвардейцев на брата! Да нам их окучить, как два пальца обсосать! Только чур, кто первый своих уложит, не расслабляется, а помогает отстающим товарищам…
Мне еще не доводилось наблюдать с высокой трибуны за таким масштабным парадом, к тому же организованным в мою честь. Десять походных колонн, состоявших из бойцов, идентичных, как однокалиберные шарики от подшипников (ни дать ни взять атака клонов!), подступили к нашему убежищу и сразу начали перестроение. Четко, без лишней суеты, враги развернули строй и, сомкнув ряды, организовали перед нами двойную блокадную линию. Она перегородила пирс поперек, от края до края, и отрезала нашей группе все пути к пешему отступлению. Которое мы, в общем-то, и не планировали, поскольку отступать нам было решительно некуда.
Завершив маневры, гвардия замерла без движения, будто утихшее после волнения море. Восемь тысяч мутных блюстительских глаз смотрели строго перед собой, и никто из громил – по крайней мере, мне так казалось – не поднял голову, чтобы взглянуть на нас. Мы были отгорожены мощной живой стеной, но все еще не видели того, кто командовал этим многотысячным войском.
– Отрадно, бляха-муха! – в очередной раз похвалил Охрипыч вышколенных блюстителей. – Орлы! Жаль только, без песни пришли. Эхма, кабы еще с вашим чувством локтя вы разучили «Распрягайте, хлопцы, кони!» или «Катюшу», цены б вам не было!.. Эй, Рип, давно хочу тебя спросить: а как тут у вас обстоят дела с искусством? Я не про живопись, балет, театр или еще какие великосветские развлечения толкую. Просто любопытно: вот плаваешь ты в своем световом бассейне, ловишь, грубо говоря, кайф, и неужели при этом твоей душе не хочется петь? Да я иногда дома в ванне такие арии затягиваю, что соседи аплодировать начинают. А в ваших шикарных бассейнах, наверное, вообще пел бы не умолкая.
– В Ядре не поют песен, Архип, – ответил адаптер.
– То есть совершенно? – округлила глаза
– Никак, – отрезал Рип, но до разъяснений все-таки снизошел: – Свет является для нас единственно доступным наслаждением. Но оно настолько всеобъемлюще, что искать для себя иные забавы здесь не принято, да и негде. Это в Трудном Мире есть тысячи способов получить удовольствие. А вдобавок к ним – тысячи ограничений, из-за которых удовольствию нельзя предаваться бесконечно. Вы обязаны строго дозировать каждое ваше наслаждение, иначе оно становится гибельным; впрочем, это относится и к мучительным переживаниям. Поэтому, выражая свои чувства вследствие экстаза либо ненависти, человек тем самым открывает ограничительный клапан, оберегающий его материальную оболочку от переизбытка накапливающейся в ней вредоносной энергии. Пение и музыка – это всего лишь выплеск эмоций; крики и шум, которым люди сумели со временем придать надлежащую гармонию, что способствует усилению экстаза. Нечто вроде безотходной технологии.
– Неправда! – с жаром возразила сладкоголосая Ленора. – Не спорю, для вас, может быть, так оно и есть! Но для людей музыка – это голос души. Я с пяти лет занимаюсь пением и, поверьте, понимаю в этом больше, чем вы. Вы создали тысячи Вселенных, но не сумели придумать ни одной песни! Вершина огромной горы, которую вы покорили, – каменистая пустошь, где можно только греться на солнце, и все! В этом вы разбираетесь хорошо, а в музыке – полные профаны! У вас неправильный мир, и однажды вы это поймете!
– Можешь считать как угодно, Елена, – пожал плечами адаптер. – Только вряд ли от этого что-то изменится и в будущем мы запоем, нежась в наших бассейнах. Чемпионам не нужен такой ограничительный клапан, ибо бессмертным неведомы пресыщение наслаждениями или избыток гнева. В отличие от вас для нас – адептов единственного вида удовольствий – эти эмоции неразрывно связаны: чем сильнее одна, тем слабее другая и наоборот.
– Значит, этот крендель взвился потому, что мы ему всего-навсего перекрыли Свет? – спросил Паша, кивнув в сторону, куда умчался посредник.
– Пока нет, но наше присутствие здесь, по мнению Чича, грозит перекрыть Свет не только ему, но и всем чемпионам, – ответил Рип. – Есть от чего разозлиться, разве не так?..
Наш разговор прервал снисходительный смех. Поначалу я решил, что смех этот вырвался разом из четырех тысяч блюстительских глоток, – настолько громко он прозвучал. Но нет, рты гвардейцев по-прежнему оставались закрытыми, а лица – бесстрастными. Голос же доносился не снизу, а отовсюду. Такое впечатление, что вокруг нас были развешаны скрытые динамики огромной мощности, посредством которых и транслировался этот раскатистый смех. Вот только любопытно, где при этом находилась студия, откуда шла трансляция, и кто сидел у микрофона: Пуп или всего лишь очередной его посредник. Сам ведущий радиошоу продолжал посмеиваться и не торопился представляться.
Впрочем, адаптер узнал его и без представления.
– Держатель! – сообщил нам Рип, понизив голос почти до шепота. – Он нас видит и слышит! Не вздумайте грубить или задавать вопросы без разрешения!
Мог и не предупреждать. Узнав, кто почтил нас своим незримым присутствием, мы вмиг присмирели и прикусили языки, а прапорщик, повинуясь армейской привычке, оправил китель и ремень, словно предстал перед старшим по званию.
Предупредив нас, Рип тоже замер в покорной позе: виновато потупил голову и скрестил руки перед собой, будто встал у гроба родственника. Безликий горбун вел себя сейчас как обычный человек, веривший в то, что повинную голову меч не сечет.