Аврора
Шрифт:
А следом разом отправили в отставку всех руководителей республики — мол, уже взрослые, старой, просоветской формации и связь с режимом сепаратистов; более-менее молодых, неопытных, малограмотных, а потому и сговорчивых назначили.
Правда, Цанаева не тронули: какое-то НИИ, к тому же должность выборная, в Москве утверждается; просто взяли и вычеркнули из реестра учреждений — строку, из бюджета — деньги, из республики — науку. Более Цанаева в Чечне ничего не держало — даже негде жить.
Возвращению Цанаева в Москву никто особо не удивился. Не в прежней должности, но его сразу же восстановили на той же кафедре и, более того, ректор
Жизнь в Москве, можно так сказать, довольно быстро устаканилась: вечеринки, встречи, дача, шашлыки, баня. Вот только под парком и хмельком, когда языки развязываются, ему, и не один, то ли прямо, то ли иносказательно, намекнули, что он после Чечни чеченцем стал.
Он не знал, радоваться этому или печалиться. Успокаивало лишь то, что он, как мог, постарался исполнить наказ отца: уехал жить в Чечню, и самые тяжелые годы прожил — вытурили.
А как ученый, он знал, что нация — это общество, которому живется совместно комфортно, и каждому члену комфортно. В этом отношении он, конечно, москвич, россиянин. И жить в Москве, особенно после Грозного, не то что комфортно, очень приятно.
И пусть это банальности, но это жизнь: с утра — душ, завтрак, дети, и не думаешь, что такое свет, газ, вода, отопление. А тем более — безопасность… Да, что не жить! Вот так, именно так и надо жить! А Чечню, этот кошмар, как прошлый сон, выбросить из головы.
Однако он нервничал, изменился и, можно сказать, стал дерзким, где-то самоутвердился, но на самом деле стал резким, раздражительным, ко многому нетерпимым. И он пытался объяснить это тем, что отныне его существование в Москве — это обывательское ожидание пенсии и конца жизни. А как иначе? Ему еще прилично до шестидесяти, а он профессор, доктор физико-математических наук, кафедра опять светит — и все! И, наверное, он не великий ученый, все еще на разработках отца сидит, но он и не последний в своей дисциплине. Тем не менее, как и у отца, никакой перспективы роста в карьере и в научном плане нет, и член-корром, а тем более академиком, не изберут — в Москве он достиг своего потолка, и более лучше не рыпаться.
А в Грозном совсем иное дело: какой-никакой, он директор академического института, в любом случае — статус! И с имеющейся научно-производственной и кадровой базой он открытий не свершит, да свою школу, свою лабораторию создал бы. А главное, он ученый, и его знания были бы полезны при восстановлении Грозного — об этом сообщают по СМИ.
Это, конечно же, как он сам себе объяснял, чисто научное объяснение ситуации. На самом деле, если говорить прямо, его бесило все это вранье вокруг Чечни и чеченцев, и он, действительно, чеченцем становился, ведь даже мышка до конца за свою жизнь борется. И как иначе, если в школе одноклассница его сына обозвала террористом и даже кличку дала по имени террориста № 1 в России — чеченца.
Ну, ходил Цанаев в школу, огрызался. А ему завуч:
— Вы, вроде, профессор, и так не сдержанны.
— Я не «вроде профессор», а профессор. И как бы вы себя повели, если бы вашего ребенка назвали террористом?
— Ну, извините, по телевизору все говорят — дети повторяют.
В том-то и дело, что всех принимают за детей, почти за дураков. Одного, раненого, террориста № 1 не могут поймать и ликвидировать; он где-то в лесу, в норе: так надо всю Чечню перелопатить, всех чеченцев к террористам приравнять… Хотя, если честно, ведь Цанаев в Чечне был, и террорист № 1, конечно же, террорист, и может даже № 1 или № 2, но в Чечне, а не в России. И Цанаев в военных делах не силен. Однако, если грубо применить научный подход,
А вот глава временной администрации Чеченской Республики и те, кто сидели с ним в президиуме, — это, в лучшем случае, доценты, ну, может, один и.о. профессора. Тогда в каких президиумах заседают член-корры и академики? А террористу № 1 надо еще пару нулей приписать, если вовсе не во вторую сотню зачислить… Да это его, так сказать, научный подход, точнее, бзык, о чем он даже на кухне с женой не может говорить — все равно не поймет. А если честно, детский лепет, мышонок под сапогом. Он чувствовал свою слабость, ущербность, — просто доживал свой век в ожидании очередной пятницы и субботы, когда ресторан или баня, — в воскресенье с болью, зато в кругу семьи приходит в себя. А тут лето, уехал на дачу к другу: ну, чем не жизнь?! Однако он ни один блок новостей не пропускает — война в Чечне все идет, террорист № 1, без ноги, пуще прежнего всему миру и России, сидя в лесу, в горах, через интернет угрожает… Вот цивилизация и прогресс в Чечне! А он в двадцати километрах от Москвы — интернет никак уловить не может, невозможно. Да и телевизора ему хватает; хоть и врут, а он, как совковый воспитанник, между строк читать и слушать обучен, как ныне говорят — базар фильтрует.
А тут, в самый разгар дачного сезона, — новость: назначен новый Глава администрации Чечни — чеченец, муфтий.
Эту новость он только и обсуждал по телефону с московскими чеченцами — едины все в одном, это гораздо лучше, не какой-то временщик прикомандированный, а свой, как вновь звонок: девушка сообщила, что новый Глава вызывает его к себе в представительство на Новый Арбат.
Цанаев думал, что будет собрание, будут московской диаспоре представлять Главу, — столько в огромной приемной людей, а его пригласили отдельно. Цанаев его видел впервые: по цвету лица — он явно из Чечни, суровая там жизнь; и его супруга говорила, что у него, возвращаясь из Грозного, землистого цвета лицо — гарь войны…
А муфтий, точнее, Глава, по-деловому сух, без излишних церемоний:
— Бог сказал, главное для человека — знания. Нам нужна наука, наука и культура — прежде всего. Надо восстановить институт. Когда вы сможете вылететь?
— Когда надо? — удивился Цанаев.
— Сегодня же, со мной…. Ни дня медлить нельзя. Война — от безграмотности народа.
В Грозном ситуация не изменилась — война. Цанаев живет и работает, просто существует в полуразрушенном здании института. Главу он более не видел, только частенько на экране допотопного телевизора, а доступа к нему нет. А с наступлением осени, с дождями, с прохладой Цанаев заболел, простыл, его энтузиазм остыл. И он уже подумывает, как только выздоровеет, уедет в Москву, здесь не до науки. И уже билет на последние деньги купил, как про него вспомнили — совещание правительства в том же Гудермесе, в том же зале, только в президиуме один Глава и разговор совсем иной — конкретный, четкий. Что касается Цанаева, то через три дня в институт прибудет комиссия.
Цанаев, конечно, ожидал, хотя мало верил. А тут, такая охрана — Глава и все правительство с ним. Ди-ректор просил восстановить одно здание. А Глава осмотрелся и своим министрам:
— Сделайте отвод земель. Здесь будет научный центр — Академгородок, — он пальцем указал территорию… — А ты почему ко мне не заходишь?
— К вам не допускают, — оторопел Цанаев.
— Есть предложение, — Глава несколько отвел его в сторону. — Согласишься моим советником по науке и образованию стать? Я ведь все сам не осилю.