Ай

Боровский Сергей

– А Марик у нас кто?

– Его здесь нет.

– Ладно. Дальше.

Кевин перестал трудиться гидом только после того, как прозвучал повторный гонг, и началась игра «в клетки». Двое людей садились за стол друг напротив друга и смотрели на пустую шахматную доску между ними. Ровным счётом ничего не происходило, но по истечение минут двух один из участников этого странного турнира вскакивал и победно вздымал руки. Пары менялись, но не менялась суть.

– А мне можно поучаствовать?
– спросила шепотом Юля.

–

Можно, но ты же ничего не видишь?

– А что я должна видеть?

– То, что должна.

– Как с коктейлем?

– Почти.

Народу в квартире прибывало. Вернее, происходила ротация. Кто-то исчезал, но появлялись и новые лица. Юля вдруг почувствовала себя втянутой в чужую глупую игру, смысл которой ускользал от неё. И объяснять никто ничего не желал.

– Хочу в музей, - сказала обиженно она.
– Все равно, в какой.

Кевин с готовностью посмотрел на часы.

– Успеем, - прикинув что-то в голове, наконец, сообщил он.
– Только выходим сразу, без всяких маникюров и пластических операций.

***

Поезд Q домчал их до Манхеттена за какие-то сорок минут. Там они сели на автобус и протелепались ещё полчаса в неизвестном Юле направлении. Затем прошли пешком через сквер и оказались у заброшенного с виду здания, унылого, как хрущёвка перед сносом. Табличка с надписью «Museum» на нём, однако, была, и внутри процветал порядок, а вход загораживала стеклянная будка с униформенной женщиной на посту.

– Ten bucks, - произнесла она.

Ну наконец-то, хоть кто-то заговорил в этой стране по-английски! Кевин сунул ей двадцатку и получил взамен картонные квитки. Они прошли за турникет, где коридор немедленно раздваивался, и горели красным указатели, сообщающие очень полезную для посетителей информацию, а именно: «left» и «right».

– Нам куда?
– уточнил у Юли Кевин, и она безразлично показала налево.

Крутая лестница уходила вверх, и ступенек в ней имелось никак не меньше ста. За дверями им открылся зал, полутёмный и прохладный. Угадывались ветхие стены и кое-где — подсветка экспонатов. Они подошли к первому из них.

Под стеклом лежал одинокий булыжник, покрытый зелёным мхом.

– Что это?

Юля произнесла вопрос таким тоном, что любой другой мальчик из тех, которых она знала до сих пор, немедленно принялся бы извиняться. Кевин же всего лишь приблизил своё лицо к табличке.

– Камень мостовой, - довольный, отрапортовал он.
– Восемнадцатый век.

– И всё?

– По-видимому, да.

Пройдя чуть дальше вдоль стены, они замерли у куска ржавой железной трубы. Кевин, стремясь быть на шаг впереди желаний спутницы, прочитал вслух:

– Остатки водопроводной трубы. Бруклин. Конец двадцатого века.

У полусгнившей доски, сломанной пополам Юля сказала:

– Дай я угадаю.

Часть забора. Двадцать первый век.

– Осечка, - злорадно сообщил Кевин.
– Еда бобров штата Пенсильвания.

– Бедные животные! У них там свежего дерева нет?

– Не в этом дело, - послышался чужой голос сзади.
– Наводнением унесло дом, и он застрял в бобровой плотине.

Говоривший не имел на себе униформы, из чего можно было заключить, что он — такой же посетитель. На лице его красовались пышные усы.

– Вы часто здесь бываете?
– вежливо осведомилась Юля, стараясь спрятать акцент.

– Каждый день. Иногда по два раза.

– А что здесь для вас самое интересное?

– С удовольствием вам покажу. Идёмте.

У экспоната оказалось разбитым стекло, а сам он, должно быть, отсутствовал, поскольку ровно посередине демонстрационной дощечки зияла дыра.

– Символ несуществующего, - важно сообщил усач.
– Автор неизвестен. Век тоже.

– Подделка!
– воскликнул Кевин.
– Оригинал хранится в Лувре.

– Это в Лувре вашем подделка, - невозмутимо возразил мужчина.
– А здесь и сертификат есть, и результаты экспертизы. За него «Солсби» предлагал двести миллионов.

– Фунтов?
– язвительно уточнил Кевин.

– Ну, не долларов же.

Они продолжили экскурсию, осмотрев скелет городской крысы, сломанную патефонную иголку, вязаные носки сержанта армии конфедерации, зуб неизвестного чиновника, гвоздь, засохшую слюну гадюки.

«Мне это снится, - сказала себе Юля.
– Этого не может быть. Музеев бессмысленного хлама, найденного на помойках мира, не существует. А если это сон, то мы сейчас в том легко убедимся».

С тех пор, как они вошли сюда, в зале народу значительно прибавилось.

– Послушайте, - обратилась Юля к одному из них, молодому парню лет тридцати.
– Вы не могли бы пожертвовать для нашего музея свой глаз?

– Левый или правый?
– бодро уточнил парень.

– Правый, наверное, лучше. Как ты считаешь, Кевин?

– Несомненно.

И парень сделал то, что хотела Юля — вынул глаз и протянул его на ладони, окровавленный, с шевелящимся зрачком. Что и требовалось доказать.

– Вы знаете, а я передумала. Затолкайте его обратно. Или выкиньте, если он вам не нужен.

Она даже не стала смотреть, как парень справится со своими проблемами. Вместо этого она подошла к окну и сорвала карниз, потянув за штору.

– Так больше света, - пояснила она, хотя никто на её шалость внимания и не обратил.
– Кевин, не стой пнём. Помогай.

Вдвоём они быстро оголили все окна, но Юля желала большего. Взяв булыжник восемнадцатого века, она швырнула его в люстру. Он, не долетев, обрушился на витрину с обломком трубы.

– Дакось я, - азартно поплевал на руки Кевин.
– Ты ещё слабенькая.