Айсберг
Шрифт:
А однажды вечером, когда город, казалось, грозило и вовсе смыть грохочущим густым ливнем — гремел гром, всполохи молний освещали комнату дневным, каким-то электрическим светом — когда палисадники пригнулись под тяжестью бесконечной влаги, а водосточная труба запела, закашлялась впервые за все время своего существования, надела Полина на себя простой коричневый свитер, черную юбку-гофре и вышла из квартиры. Как лунатик.
…В подъезде было темно, пахло мочой, капустой и пенициллином. Она спустилась по невидимым ступенькам на
Аркашин был в байковом халате и шлепанцах на босу ногу.
— Что-нибудь случилось? — сразу же спросил он и буквально втащил Полину в прихожую. — Входите… Вы дрожите? Что, что случилось? Вам плохо?..
Полина, оглушенная биением собственного сердца, молчала.
— Я отравилась, — сказала она наконец и с ужасом от сказанного посмотрела в глаза Аркашину.
— Господи, зачем? — Он рванулся к двери. — У Зинаиды Ивановны есть телефон, я мигом вызову «скорую»!
— Нет! — закричала Полина. — Не надо! Мне бы просто молока…
Аркашин бросился к холодильнику, достал бутылку молока и заметался по кухне.
— Я быстро, просто оно очень холодное, я подогрею, — растерялся он, — а вот «скорую» все равно надо бы… А чем, чем вы отравились? — донеслось до нее из кухни. — Только не молчите! Говорите, говорите…
— Мышьяком, — растерянно пробормотала Полина и от стыда закрыла лицо руками.
«Боже, что это я?»
Аркашин буквально влетел в комнату и сунул ей в руки стакан молока.
— Да вы с ума сошли! Пейте, пейте немедленно, а я к Зинаиде Ивановне… И слышать ничего не хочу!…
— Нет, — она выронила стакан — он упал на пол, и ковер тотчас впитал в себя молоко, — я вам сейчас все объясню… — Полина схватилась за рукав байкового халата Аркашина. — Я не успела… Я только хотела отравиться, но… но не смогла… И мышьяка у меня нет… Это Бовари отравилась, а у нас нет, ни в одной аптеке… Но я действительно не хочу жить… Я похожа на лошадь! Я совсем одна… Наш детдом был в Подмосковье, так что и друзей здесь нет… Но это совсем ни при чем… Это все не то… Я люблю вас, Илья Данилыч… Я вас больше всех на свете люблю! Я не хочу жить без вас, — завизжала она и разрыдалась.
Освещаемая вспышками молний, Полина представляла себя лежащей на столе огромного читального зала в библиотеке — так много книг окружало ее. Они стояли всюду: на полу, подоконниках, стеллажах и шкафах, громоздились на каких-то коробках и даже на чемоданах. Письменный стол — а она уже могла его разглядеть, глаза привыкли к темноте — был завален ворохами бумаги и заставлен стаканчиками с карандашами и ручками.
— Зачем тебе столько книг? — спросила она и еще теснее прижалась к Аркашину. Она не верила, что то, что с ней произошло и продолжает происходить, — явь. Ведь примерно так же они вдвоем пили чай на ее кухне вечерами и разговаривали. Она, вконец запутавшись в своих ощущениях,
— Я не могу без них.
— Ты их что, коллекционируешь?
— Считай, что так.
— Так, значит, ты их все прочитал?
— Конечно.
— Тогда тем более: зачем же они тебе теперь? — Полина села на постели и подобрала колени к подбородку. Золотые кудри — ее гордость — упали на грудь; Аркашин нежно прикоснулся к ним губами.
— Мне надо идти, — прошептала Полина и замерла в восхищении от этого долгого и блаженного поцелуя, — а то я еще чего доброго сойду с ума… Мне же нельзя так долго радоваться, а то потом черная полоса будет долгой…
— Какая полоса?
И она принялась объяснять Аркашину выведенную ею жизненную закономерность, по которой она жила последнее время: принцип зебры, как называла она чередование светлых и темных полос жизни. «Если бывает очень-очень хорошо, то завтра, а может, послезавтра наступит что-то плохое. Если радость была маленькой, то и последующая за ней темная полоса тоже будет узенькой, а если радости было много, то и полоса соответственно будет широкой, до изнеможения… Но у меня такого уже что-то давно не было, почти сто лет…»
— Оставайся, — сказал Аркашин и обнял ее.
— А ты совсем молодой, младше меня, — определила она вдруг, что-то вспомнив. — Просто тихий. Ты не слушай меня, я сейчас как во сне…
— Оставайся.
— Нет, я не могу: мне надо идти, — она протянула руку и нащупала на спинке стула свитер. Натянула его на себя. — Сейчас вот, — рассуждала она, — вернусь домой и проснусь… и все кончится…
— Зачем? Оставайся и спи здесь.
— Мне страшно.
— Мне тоже было страшно, когда ты про мышьяк сказала.
— От мышьяка всем страшно. Но я не могла не прийти.
Она встала, застегнула юбку, а вот надевать чулки перед Аркашиным вдруг застеснялась.
— Давай я, — Аркашин усадил ее на кровать, — вот так, раз и готово, еще один…
Полина почувствовала в себе такую волну нежности, что в порыве прильнула к нему и поцеловала.
— Ты хороший, — сказала она уже в дверях, — но я, наверное, больше не приду. Не может же быть еще раз так хорошо… Ты меня совсем не знаешь… Я очень некрасивая и вообще дура. Я так почему говорю: сон ведь, все можно говорить…
— Завтра будет другой сон, — сказал Аркашин. — Идем, я тебя провожу.
Вечером следующего дня в дверь Полины Виардо позвонили.
Она подошла и посмотрела в глазок. В расплывчатом стеклянном кружке хлопала ресницами Вера Смоковникова. Такого из истории их отношений Полина вспомнить не могла. Ну что ж, сказала она себе, полоса чудес продолжается, а черная временно отодвигается. И открыла дверь.
— Я извиняюсь, что без приглашения, — начала Вера, и Полине вдруг показалось, что Вера уже все знает. — Мне нужна ваша помощь, Полина.