Айвангу
Шрифт:
– Не полагается, – подумав, сказал Гаврин.
– Пусть будет музыка в нашем доме, – попросила его Клава-Кымынэ. – Наши дети еще не слушали патефон.
Гаврин строго пошевелил бровями.
– Только чтобы посторонних не было.
Патефон принесли тайком. Пока Айвангу ставил пластинки, Гаврин прохаживался по улице, не подпуская никого близко к тюрьме.
Он признался Айвангу:
– Ты первый человек, которого я арестовал и посадил. Не думал, что это такое неприятное дело. По-моему, нет худшего наказания, как лишать человека свободы. Хотя настоящим преступникам
На шестой день после ареста Айвангу на дороге из Кэнискуна показалась собачья упряжка. За ней вторая, третья. По всей видимости, нарты шли из Кытрына, из районного центра. Наверно, это ехал прокурор.
– Что будем делать? – забеспокоилась Клава-Кымынэ.
Гаврин с утра ушел в море и обещал вернуться только поздно вечером.
Айвангу, подумав, предложил:
– Бери своих ребятишек и иди ко мне домой. А меня запри снаружи.
– Я не хочу тебя запирать, – возразила Клава-Кымынэ.
– Тогда будет худо твоему мужу. Он должен меня караулить здесь, – объяснил ей Айвангу. – Это я знаю.
Клава-Кымынэ наспех собрала детей и, разыскав с трудом большой ржавый замок, долго прилаживала его к двери. Нарты уже поднимались с лагуны на косу Тэпкэна.
В маленькое зарешеченное окно Айвангу разглядывал приехавших. Мелькнуло лицо Раулены. Она была бледна, а глаза покраснели – наверное, много плакала. И Белов тут. Хорошо, что Петр Яковлевич приехал! Айвангу хотел позвать его, но вовремя спохватился, вспомнив, что он сейчас под арестом.
Упряжки проехали мимо, стихли собачий лай, крики каюров и щелканье бичей. За стенами тюрьмы наступила тишина. Но она длилась недолго. Не прошло и получаса, как кто-то подошел к тюрьме и, потрогав замок, постучал кулаком по деревянной двери, обитой расправленными жестяными банками из-под сгущенного молока.
– Есть здесь кто?
Голос был незнакомый, и Айвангу не ответил.
– Есть кто в тюрьме? – настойчиво повторил голос.
– А кто спрашивает? – осторожно осведомился Айвангу.
– А ты кто такой?
– Арестованный Айвангу.
– А где Гаврин?
Айвангу попал в затруднительное положение. Как ответить этому настойчивому человеку, чтобы не подвести Гаврина?
– Он меня запер.
– И ключи унес с собой?
– На то он и замок повесил.
Человек ушел. Айвангу слышал, как он, тяжело шагая по снегу, шумно дышал.
Коротки зимние дни, но этот почему-то тянулся бесконечно. Свет в зарешеченном окне долго не тускнел. У Айвангу даже заболели глаза – сегодня он непрестанно смотрел в окно на снег. Только теперь, оказавшись взаперти, он понял, почему лишение свободы у сведущих людей считается тяжелым наказанием. Казалось, он чувствовал на себе тяжесть ржавого замка, висевшего на двери. Стало душно. Айвангу снял меховую рубашку, остался в одной матерчатой, но ощущение тяжести не проходило.
Наконец за окном посинело, наступил вечер. Айвангу отошел от окна, зажег керосиновый фонарь «летучая мышь», чтобы не сидеть в темноте.
Настороженное ухо уловило скрип шагов. Потом послышались оживленный разговор, громкие
Айвангу не знал, как себя держать. Ему хотелось броситься к Петру Яковлевичу, крепко обнять его, но… все же он под стражей.
– Здравствуй, Айвангу! – громко поздоровался Белов.
– Здравствуй, Петр Яковлевич, – неуверенно ответил Айвангу.
– Выходи, ты свободен, – сказал Белов.
Айвангу сделал шаг к двери и нерешительно посмотрел на незнакомца.
– Это так, – подтвердил парень в росомашьем малахае, – мы освободили вас из-под стражи. Я следователь. Меня зовут Щелканов.
За Щелкановым и Беловым стояла толпа тэпкэнцев. Они с любопытством наблюдали, как освобождают человека из тюрьмы, потому что и такого опять же в Тэпкэне никогда не было.
– Айвангу выпустили из тюрьмы! Арестованного освободили! – кричали мальчишки.
Над Тэпкэном стыла зимняя ночь, большие звезды украшали небо, и над Инчоунским мысом разгорелось полярное сияние. Далеко разносились голоса людей.
Айвангу пошел домой, за ним тянулась толпа.
В чоттагине собрались старики Тэпкэна. Сэйвытэгин раздобыл спирт.
– Выйти из тюрьмы трудно, – изрек старик Рыпэль таким тоном, будто он всю жизнь свою просидел в тюрьмах.
– Трудно, но радостно! – воскликнул Сэйвытэгин, и Айвангу уловил знакомый запах спирта. – Мне Белов о твоем освобождении сказал еще раньше, как только приехал. Тебя выпустили бы еще днем, но ключа подходящего не могли найти, пока Кымынэ не призналась, что это она тебя заперла.
Жена милиционера сидела возле полога на бревне-изголовье и кормила грудью ребенка.
– Не знаю, что теперь будет с Гавриным. Он так виноват, – озабоченно сказала она. – Не я рада, что тебя освободили. И еще рада, что ты худого слова не скажешь о моем муже, о нашей тюрьме. Знаю, тебе нелегко было стеснять нас, но ты хорошо себя держал, и мы к тебе привязались как к родному. Приходи к нам в тюрьму как гость.
Айвангу выпил кружку разведенного спирта. Он немного поговорил со стариками и вполз в полог к матери. Росхинаут встретила его с трепетным волнением. Прижав голову сына к груди, она шептала какие-то слова на непонятном ему эскимосском языке. И вдруг Айвангу показалось, что он понял мать. Она говорила, что дети должны приносить радость своим родителям, а Айвангу – только горечь и страдания…
– Ымэм, ымэм… – бормотал Айвангу и гладил черные, как китовый ус, волосы матери.
На следующий день Айвангу позвали к следователю. Щелканов встретил его, сидя за столом с чернильницей, вырезанной из моржового бивня в мастерской Тэпкэна.
– Садитесь, – сказал следователь и показал на стул, поставленный перед столом, немного сбоку.
Айвангу схватился руками за стул и поднял тело на сиденье.
– Рассказывайте все с самого начала, – попросил следователь и обмакнул перо в чернильницу.