Айвангу
Шрифт:
– Это неправда! – закричал Айвангу. – Ее принуждает так говорить ее отец Кавье.
– Спокойнее, – бесстрастно проговорил Щелканов, – у меня есть письменное заявление. Прочитать?
Айвангу махнул рукой.
– Я предупреждаю вас, гражданин Айвангу, что при повторении подобных действий с вашей стороны вы будете подвергнуты уголовному наказанию. – Щелканов пододвинул бумагу к Айвангу. – Распишитесь.
Айвангу машинально подписал.
– Вы свободны, – сказал Щелканов.
Красный шар солнца стоял на горизонте. Лучи его упирались в окна домов Тэпкэна и зажигали в них холодный блеск. От домов и яранг, от людей на алом снегу
– Пришел я, – сказал Айвангу и присел на китовый позвонок.
Белов, видимо, знал, что произошло у следователя, и ни о чем не расспрашивал.
– Не горюй, дружище.
– Как ты можешь такое говорить, если бумажный закон сильнее человека?
– Дело сложнее, чем ты представляешь, – возразил Белов. – Я к тебе пришел с предложением. Переезжай в Кытрын. Будешь работать у меня в газете. Я тебя не буду утруждать. Предоставлю полную свободу.
– Я уже сегодня получил свободу, – с горькой усмешкой отозвался Айвангу. – Ты мне уже говорил такое. И я тебе объяснил, почему я не могу поехать в Кытрын. Я не буду повторять тех слов.
Белов что-то еще говорил, но Айвангу не слушал его. Он думал о Раулене, о том, что бумажка оказалась сильнее любви. Если бы была бумажка!
Айвангу зажил как во сне. Он ходил на охоту, приносил добычу.
Он подолгу оставался в море и следил оттуда за солнцем, которое набирало силу и с каждым днем поднималось все выше и выше. Впервые в жизни Айвангу не радовался весне.
Порой ему казалось, что он спит с открытыми глазами и синие разводья и голубые мазки айсбергов тоже всего лишь сон.
Сэйвытэгин предостерегал сына:
– Будь осторожен. Весеннее море – коварное море. Может оторвать вместе со льдиной. Унесет. Остерегайся встречи с умкой. Правда, нынче он сыт, но может попасться самка с детенышами.
Айвангу молча выслушивал отца и снова уезжал на своих сытых и ухоженных собаках в море.
Сегодня был особенно радостный день. Айвангу улыбнулся и крикнул вожаку:
– Длинный день идет!
Полундра оглянулся и как бы понимающе моргнул скошенным глазом.
Когда нет сил быть с людьми, слушать их разговоры и ощущать на себе сочувственные взгляды, хорошо иметь вот такого преданного друга, как Полундра, который не задает глупых вопросов и не выказывает жалости к безногому.
Недавно Айвангу узнал новость, которая вонзилась в сердце острым гарпуном: Раулена в Кытрыне вышла замуж и ждет ребенка. Сначала он не поверил, но потом, набравшись смелости, приковылял в ярангу Кавье.
– Это правда, – сказала Вэльвунэ. – Моя дочь выходит замуж за Рахтуге. Он занимает большой пост в Кытрыне. У нас будет внук.
И все же Айвангу надеялся, что Раулена вернется. Он встречал каждую нарту, идущую с юга, но каждый раз Кавье возвращался один и, проезжая мимо Айвангу, делал вид, что не замечает парня.
В этот день Айвангу занял свое обычное место возле разводья. Иногда гладкая поверхность воды вспарывалась круглой, будто полированной, головой нерпы. Занятый своими мыслями, Айвангу поздно хватался за ружье – на разводье уже расходились широкие гладкие
Хорошо сидеть на солнце. Лучи ласково касаются лица, обожженного морозом, а вокруг царит величайшее спокойствие, разлитое от мыса до мыса, от океана до неба. Но что это за жизнь, когда бежишь подальше от людей, чтобы остаться наедине с холодным морем? Зачем жить человеку, которого может обидеть любой? Вот так – прямой насмешкой и грубой силой, как Кавье, или настойчивым призывом к легкой, беззаботной жизни, которую не раз предлагали и Белов и школьные учителя – Лев Васильевич и добрейшая Пелагея Калиновна.
И снова приходила мысль, навязчивая, жестокая: зря тогда в тундре Сэйвытэгин не удержал винчестер и разом не избавил сына от страданий. Есть обычаи и правила, которые созданы опытом жизни всего народа… может быть, в этом и заключаются высшая мудрость и справедливость, одинаково нужные и для того, кто должен уйти в небытие, и для тех, кто остается жить.
Опять показалась нерпичья голова. Она плыла наискось по разводью, к торосу, за которым сидел Айвангу. Нерпа не спеша осматривалась вокруг огромными выпуклыми глазами. Айвангу прицелился и нажал на спусковой крючок. Вода в разводье забурлила, пошла широкими кругами, окрашенными кровью.
Вытащить нерпу на лед – дело двух-трех минут. Айвангу приноровился бросать акын без промаха из любого положения. Он оттащил нерпу от края разводья, уселся на лед и принялся набивать трубку. Над морем, залитым солнцем, снова повисла тишина. А почему бы и не быть тишине? Ведь ничего не случилось: из огромного множества живущих перестало биться только одно сердце.
Айвангу безучастно смотрел на красную полосу, тянущуюся по разводью, как вдруг послышалась какая-то возня возле упряжки.
Айвангу вскарабкался на высокий торос неподалеку от разводья и увидел сбившуюся в клубок упряжку. Он не сразу разглядел среди разъяренных собак желтоватую шкуру белого медведя.
Айвангу скатился с тороса, схватил винчестер и закричал на собак, но они увлеклись борьбой и не слышали его, а стрелять отсюда нельзя: можно попасть в собаку.
Айвангу пополз к нарте. Вблизи медведь оказался совсем небольшим, точнее, это был медвежонок. Он стоял весь в крови и яростно отбивался от наседавших на него собак. Айвангу схватил ближнего к нему пса, пытаясь оттащить его в сторону, но пес огрызнулся, вцепился клыками в рукавицу. Придется все-таки стрелять. Айвангу вскинул винчестер, и в ту же секунду кто-то огромный и сильный оторвал его от льдины и отбросил далеко в сторону. Острые когти прошли сквозь толстый меховой воротник кухлянки и вонзились в тело.
Айвангу упал на спину, перевернулся и увидел большую медведицу, которая кинулась раскидывать собак, вызволяя из-под них своего детеныша. Медведица, видимо, считала, что с охотником покончено, и поэтому она даже не оглядывалась. Айвангу потянулся к винчестеру, и в эту секунду медведица обернулась. Большие острые клыки отчетливо вырисовывались на фоне черных губ. Почему-то в голову пришла совершенно ненужная мысль: «У животных в отличие от человека губы черные». Медведица дышала прямо в лицо Айвангу, в ее маленьких глазах не было ни ярости, ни гнева. Айвангу почувствовал, как страх расслабляет его тело. Он не мог поднять руку и дотянуться до винчестера, который лежал совсем рядом. Глаза сами закрылись, и тело замерло в ожидании чего-то страшного и непоправимого.