Айвангу
Шрифт:
– Почему он такой сердитый? – удивился Мынор.
– Потому что у него дома, за портретом Ленина, спрятаны амулеты, – пояснил Айвангу.
– Что ты говоришь! – недоверчиво воскликнул Мынор.
– Спроси сам у него.
Через несколько дней в Тэпкэн примчался секретарь райкома комсомола Дима Комаров, молодой, розовощекий. Он собрал тэпкэнскую молодежь и обратился к ней с похвальной речью:
– Вы, ребята, настоящие комсомольцы! Я смотрю на вас и даже не могу представить, что ваши отцы и деды все
– Стоит! – громко сказал Мынор.
– Поэтому, – продолжал Дима, – надо решительно кончать с религиозными пережитками. Напрасно вы считаете, что эти ваши шаманские танцы под бубен и песни не имеют религиозной подкладки. Все в действительности идет от шаманства, и это давно доказано учеными. Какой же выход? Надо шире внедрять в ваш быт простые народные инструменты – гармонь, гитару, балалайку, учить людей нашим советским танцам.
Айвангу поднял руку.
– А как же песня Рэнто о Водопьянове? Ее хвалили даже в краевой газете. Он поет ее под шаманский бубен. А песни об охотниках и зверях, о жизни людей? Где же тут шаманство?
– Я не согласен с тобой, – возразил Дима Комаров. – Все это можно исполнять с помощью названных мной народных инструментов. Надо перестраиваться, товарищи. Ведь придет время, когда вы перейдете жить в настоящие большие дома, с окнами и печками. Неужели вы туда потащите старые обычаи, разные там бубны?
– Это трудно сделать, – задумчиво сказал Мынор. – Здесь так привыкли к нашим песням и танцам что без них жить не могут. Вот приедут гости – эскимосы Нуукэна, американцы, – что же мы, будем молчать?
– Вот-вот! – обрадованно поднял палец Комаров. – Пусть молодежь объявит бойкот отжившим песням и танцам. А одни старики, что они могут? Голосов-то у них нет. Понемногу и сойдет шаманство на нет.
Молча расходились озадаченные тэпкэнские комсомольцы с этого собрания. Они медленно брели по улице и обдумывали большую жизнь, которую нарисовал им Дима Комаров.
Айвангу мысленно представлял Тэпкэн далекого будущего. Уютно горят желтым светом окна клуба. Может быть, тогда будет другой клуб – огромное здание с большими окнами. Вместо раскатов бубнов несутся оттуда звуки гармошки и гитарный звон, а Рэнто, положив на колени инструмент, перебирает струны и поет о северо-восточном ветре. Тэпкэнские девушки пляшут, а им на балалайках подыгрывают Мынор, Айвангу и Кэлеуги.
Старики ломали головы, почему их сыновья перестали ходить на песенные сборища. Мынор потребовал закупить в районном центре пять балалаек, четыре гитары и одну гармошку-хромку. Он представил список Сэйвытэгину, и председатель отдал
За инструментами Мынор и Айвангу поехали вдвоем. Весеннее солнце слепило глаза. Снег, покрытый подтаявшей, потом снова подмерзшей коркой, казался отполированным и отражал солнечные лучи.
Чтобы не ехать врозь и иметь возможность разговаривать, Мынор и Айвангу связали упряжку на один потяг, а вторую нарту взяли на буксир.
Ехать было тепло и легко. Собаки все время бежали легкой рысцой. К вечеру путники пересекли Кытрынский залив и увидали огни районного центра.
За зиму построили несколько новых домов, и от этого поселок выглядел незнакомым, чужим. Парни остановили упряжку на берегу залива, закрепили ее, растянув на двух вбитых в снег остолах цепь, покормили собак. Никто не спустился к ним спросить новости. Странный поселок. Куда идти?
– Где будем ночевать? – спросил Мынор.
– Не знаю, – Айвангу пожал плечами.
В любом другом чукотском селении им бы никогда не пришло в голову задавать друг другу такой вопрос. В каждой яранге были бы рады гостям, да еще бы возникло соревнование – кому принять приезжих. Если появлялся особенно долгожданный и дорогой гость, к примеру, искусный сказочник или певец, то он переходил из яранги в ярангу, ночуя то в одной, то в другой, чтобы не обидеть хозяев.
– У меня здесь есть знакомая, Гальгана, – неуверенно сказал Айвангу.
– А твой друг Белов? Разве он не пустит нас ночевать?
– Не знаю… Все же он русский.
За зиму на улицах Кытрына намело порядочно снегу. Огромные сугробы, как застывшие морские волны, скрывали большие дома. К окнам и дверям были прорыты туннели. Окна светились теплым желтым огнем.
– Смотри! – Мынор показал на вывеску магазина. – Зайдем? Посмотрим, есть ли то, что нам нужно.
Покупателей в магазине не было. За прилавком стоял продавец и читал книгу. Он мельком взглянул на вошедших и на ломаном чукотском языке бросил:
– Эхимыл уйна! Водки нет.
– Мы не за водкой, – ответил по-русски Мынор.
– Тогда говори, что тебе нужно, – недружелюбно спросил продавец, недовольный тем, что его оторвали от чтения.
Айвангу сказал Мынору:
– Давай лучше зайдем завтра.
Когда они выходили, продавец что-то проворчал им вслед. Айвангу и Мынор шли молча. Хорошо бы сейчас выпить чаю. Где-то здесь должна быть столовая.
– Гляди, редакция! – Айвангу обрадовался, как будто встретил старого близкого друга.
В окнах горел свет. Айвангу решительно двинулся к крыльцу. За ним зашагал Мынор.
Они распахнули скрипучую, обитую разлохмаченной оленьей шкурой дверь и вошли в просторный тамбур, уставленный рулонами с типографской бумагой. Знакомый запах теплой краски ударил в нос. Во второй комнате за наборной кассой стоял Алим, все в том же синем халате и черном берете, что и в Тэпкэне. Он нисколько не изменился, остался таким же невозмутимым, спокойным. Улыбка, которая появилась на его лице, преобразила наборщика до неузнаваемости. Айвангу показалось, что перед ним совсем другой человек.