Айза

Васкес-Фигероа Альберто

— Я? Почему я?

Это был извечный вопрос без ответа, и надежда Айзы заключалась в том, что однажды, когда она созреет и почувствует себя способной сесть и без страха перечитать все, что записала на этой толстой желтоватой бумаге, ей удастся выяснить, по какой такой причине ее выбрали на роль советчицы мертвых и подруги зверей.

Когда-нибудь!

Однако до этого дня было еще очень далеко, а пока все, что она могла, это с бесконечной тщательностью записать каждую фразу Абигайля Баэса, Рыжего Ромуло, его не знающего покоя

отца или несчастной Наймы Анайи.

«Что же они делали, когда я еще не приехала? К кому они обращались со своими жалобами и плачем? Кому они раньше надоедали своими секретами, которые унесли с собой в могилу?»

Разочарование Наймы, злость Рыжего или грязная правда, скрывающаяся за убийством дона Абигайля, которую он сам ей рассказал одним холодным утром, когда даже солнце отказалось появиться от стыда, — все это было слишком тяжким грузом для ее хрупких плеч, и без того уставших от ее собственных бед, которые ей никогда не хотелось поверить тетрадке в синей обложке, но которые удерживались в памяти, осаждая ее в те ночи, когда ей не являлись мертвые, или преследуя во время долгих прогулок по равнине и рассветов под парагуатаном.

Она наблюдала за матерью, старавшейся навести порядок в доме, который ей не принадлежал и никогда не будет принадлежать; смотрела, как возвращаются братья, измученные после длинного дня тяжелейшей работы; была с ними рядом, когда они подолгу молчали, погрузившись в воспоминания об острове, который они покинули; улавливала ноты горечи в их голосах, когда они говорили о прошлом, чувствовала себя виноватой, и ей неудержимо хотелось плакать.

Почему мертвые жаловались ей на свои горести, если она тащила на себе трагедию всей своей семьи?

— Кандидо Амадо попросил меня выйти за него замуж.

Асдрубаль, который в этот момент пил, не удержал воду во рту, нечаянно обрызгав мать, сидевшую за столом напротив него; ей пришлось вытереть лицо краем передника.

— Что ты сказала? — переспросил Себастьян после короткой заминки, вызванной этим комическим происшествием.

— Что Кандидо Амадо попросил меня выйти за него замуж.

— Когда ты его видела?

— Он приходил позавчера, когда я была на реке.

— Я его подстрелю, — изрек Акилес Анайя.

— Он не сделал ничего плохого.

— Еще сделает.

Было очевидно, что старик льянеро убежден в том, что говорит, и, когда все повернулись к нему, он произнес:

— Я знаю Кандидо Амадо. Он ненасытный, как пиранья, скользкий, как мапанаре, и терпеливый, как кайман. — Судя по всему, старику потребовалась сигарета, и он начал ее сворачивать, продолжая говорить: — Вдобавок он глуп, и это делает его даже еще опаснее, потому что ты всегда можешь предвидеть, как будет реагировать подлец, но не дурак. — Он сморщил нос: эта странная гримаса выдавала его озабоченность. — Если он влюбился, то может заварить кашу.

— Что значит «заварить кашу»?

— Строить козни, подложить свинью, учинить скандал!

Назовите как хотите! Что бы это ни было, он отравит нам жизнь. Единственный выход — отправиться к нему и растолковать, что в следующий раз, когда он нарушит границы «Кунагуаро», я всажу ему пулю между рогов. Он знает, что я могу это сделать, потому что Закон Льяно на моей стороне. Одно дело — угонять у меня скот, совсем другое — шарить в доме и посягать на женщин. На этот счет льянеро непреклонен, потому что саванна огромна и он не может одновременно заботиться о своей чести и о своих коровах. И если у тебя крадут корову, ты крадешь соседскую, но если у тебя уводят женщину, соседская может оказаться толстухой и грязнулей.

— Не думаю, что таковы были его намерения, — сказала Айза, стараясь разрядить атмосферу. — В конце концов, можно ведь и не ходить к парагуатану, и все решится само собой. Он устанет ждать.

— Придумает что-нибудь еще. Ты не знаешь, до какой степени этот коротышка кастрат изворотливый и бессовестный.

— Бедный Кандидо Амадо! Вон как вы его!

Акилес Анайя ехидно улыбнулся:

— Это еще цветочки!

И действительно, когда на следующее утро надушенный Кандидо Амадо появился рядом с парагуатаном с очередным букетом роз, он натолкнулся на дуло винтовки управляющего «Кунагуаро». Тот ждал его, сидя на том самом месте, где он думал найти Айзу Пердомо.

— Если бы я сейчас нажал на курок, все мои проблемы закончились бы, — заметил льянеро, когда пришедший еще не успел опомниться. — Судья закрыл бы дело, даже не вынеся мне порицания, а большинство здешних землевладельцев меня бы поздравили. — Он опустил оружие и положил его себе на колени. — Но ваша бедная мать ни в чем не виновата, и я бы не хотел причинить ей лишнюю боль. Однако предупреждаю вас! — твердо добавил он. — Если вы опять проникнете в имение, я разнесу вам голову.

— Где она?

— Айза? Дома.

— Я хочу ее видеть.

— Она сюда не вернется.

— Мне нужно ее увидеть, — настаивал Кандидо Амадо, не слушая, что говорит ему старик. — Я собираюсь на ней жениться.

Управляющий посмотрел на него с удивлением:

— Вы что, действительно это надумали? Неужто вам и правда втемяшилась такая мысль, что она за вас пойдет? Да бог с вами, Кандидо! Вы еще безумнее, чем я себе представлял.

— Она согласится.

— Что вы сказали?

— Она согласится. Я уверен.

Акилес Анайя еле сдерживался, чтобы не расхохотаться, однако в какой-то мере бедняга его умилил, поскольку было ясно, что Кандидито, «любимец самуро и грифов», сын причетника и «плод исповедальни», влюбился от корней жидких волос до кончиков измученных ног; обалделое выражение его физиономии и бессвязный лепет обезоружили старика.

— Мы поженимся, — повторил Кандидо, будто в полусне. — Никто не может встать между нами.

— Не будьте ребенком, Кандидо! Она не хочет выходить замуж. Это нелепо!