Азбука
Шрифт:
Я плохо писал сочинения по польскому и этим разочаровывал ее: во время дискуссий я блистал, а за письменные работы она ставила мне тройки с припиской: «Телеграфный стиль». И совершенно справедливо. Мне было трудно писать, я не умел наслаждаться движением пера по бумаге. Мне казалось, что достаточно как можно более кратко сообщить, что я знаю кое-что о Мицкевиче и Словацком. Однако она ожидала от меня не этого, а чего именно, я не мог понять.
В какой-то момент на меня снизошло озарение, и хотя я колеблюсь, можно ли делиться столь деморализующими открытиями, перевешивают соображения некоей пользы: может быть, благодаря этому раскрытому секрету какой-нибудь ученик получит хорошую оценку.
Мне стало ясно: никто не требует от меня писать то, что я думаю. Я должен полностью преобразиться в ученика и делать то, что ему полагается делать, то есть дать волю своей фантазии. Это не я пишу,
Иными словами, мне пришла в голову идея, что сочинение — это упражнение по риторике. С тех пор все пошло замечательно. Я писал округлые и цветистые фразы, а быстрое движение пера доставляло мне удовольствие. Стабинская ставила мне пятерки.
Итак, я не ждал ознакомления с литературными теориями о роли лица, не тождественного пишущему субъекту, но познавал их на практике. И не исключено, что передо мной забрезжила сложнейшая проблема раздвоения — место третьего. Я — это одно, пишущий ученик — другое, но я же присутствую еще и как наблюдатель, который смотрит на яркий след от пера и молчит.
Раздвоение — почти такое, как в действительности. Ведь меня интересовало то, что Стабинская говорила о литературе, и я относился к ней серьезно. И в то же время был одним из полутора десятков юных павианов, которых присутствие молодой (хотя не такой уж и молодой) женщины склоняло к неприличным шуточкам и глупому гоготу.
После войны Стабинская была учительницей во Вроцлаве.
Мне доводилось принимать разные награды и знаки отличия, однако больше всего я горжусь титулом «Почетный гражданин Кейданского повета» — ведь его получение было так маловероятно. Выходец из польскоязычной шляхты, польский поэт из страны, ревниво оберегающей свой язык [436] и, как я где-то сказал, обязанной своим существованием в большей мере филологии, чем истории, — мог ли я ожидать, что окажусь в местном реестре заслуженных граждан? Но если уж это произошло, то я вовсе не исключаю, что в том же реестре окажется Станислав Стомма.
436
Речь идет о Литве, где Ч. Милош родился и вырос.
Мы со Стоммой родились совсем недалеко друг от друга, и как-то раз, в отрочестве, я ездил к нему в гости — в усадьбу его родителей Шацуны, или Яскайчай [437] . А в Вильно мы учились в одной школе Сигизмунда Августа, хотя он учился в другом классе, ибо был на три года старше меня. Я хорошо помню балкон дома на Людвисарской улице [438] , где он жил. Там мы вели ученые беседы о знаменитом в то время Анри Массисе [439] («D'efence de l’Occident») и о Петражицком — кажется, тогда Стомма уже учился на первом курсе юридического факультета.
437
Яскайчай — деревня в 15 км к востоку от Кедайняя.
438
Людвисарская — Литейная улица, ныне ул. Леиклос. Много лет спустя, в 1966–1971 гг., в другом доме на этой улице останавливался, приезжая в Вильнюс, И. Бродский. Улице и дому его друзей посвящено стихотворение из цикла «Литовский дивертисмент».
439
Анри Массис (1886–1970) — французский философ, эссеист, консервативно-националистический публицист.
Мы были членами «Пета», сохранилась даже фотография. Ребята — это Стась, я, Игнаций Свенцицкий, впоследствии инженер и летчик, и Густав Новодворский, умерший молодым. Девушки — Леокадия Малунович, Мила Эренкрейц и Янка Доманская. Это было так давно, но тот год перед выпускными экзаменами я вижу как сейчас. В межвоенные годы «Пет» был сохранившейся частью конспиративной сети, существовавшей в разделенной стране. Он был связан с историей «Очага» [440] и «Зета». Проще говоря, это была низшая ступень «Зета» — для старшеклассников. Идеологически отделения «Пета» могли сильно отличаться друг от друга, в зависимости от города, но везде эта организация стремилась к созданию элиты, то
440
«Очаг» — молодежная организация «Очаг» («Zarzewie») в 1909 г. отделилась от «Зета».
441
Филареты — Общество филаретов, почитателей добродетели (греч.) — тайное патриотическое объединение студентов Виленского университета, действовавшее в 1820–1823 гг. Низовая и в то же время самая многочисленная организация, зависимая от Общества филоматов.
В университете Стомма, член католического «Возрождения» и католический публицист, избрал свою линию, которой придерживался в течение всей последующей жизни. Католичество никогда не сочеталось у него с правизной, что случается довольно редко. Тем не менее наши пути разошлись из-за моих еретических и левацких исканий и заблуждений. Однако я всегда — и тогда, и во все послевоенные годы — втайне восхищался им, о чем он, вероятно, не знает. Я считал его разумным человеком, себя же — психопатом. И разве не признал я правоту Гомбровича, когда он сказал о моей жене Янине: «Как могла такая разумная женщина выдержать с таким психопатом?»
Левацкая направленность «Жагаров» возникла не без помощи «перебежчиков» из школьного «Пета». Одним из самых активных его членов был Дорек Буйницкий. Дорек, знаменитейший поэт виленских гимназий, был везде: и в Клубе бродяг [442] , и в Секции оригинального творчества при Кружке полонистов, и в «Жагарах», — так что «жагаристов» с таким прошлым было двое. Впрочем, большинство «петовцев» придерживалось той же линии, что и Стомма, — католичества, не связанного с «национальной идеологией». Таковы были две наши набожные приятельницы, светила классической филологии Леокадия Малунович и Анаконда, то есть Зофья Абрамович, дочь главного виленского «крайовца». Приблизительно таким был, по-моему, и Плюмбум, то есть Юзеф (брат Игнация) Свенцицкий, журналист, погибший в Воркуте.
442
Клуб бродяг — см. статью «Студенческий, Клуб бродяг».
Возвращаюсь к Кейданскому повету. Во времена советской оккупации он очень пострадал от коллективизации и репрессий. Как мне говорили в Кейданах, депортировано было около половины населения. Я страшно переживал из-за доходивших до меня вестей о том, что творилось в окрестностях места моего рождения, о вывозе в Сибирь целых деревень, и старался сообщать западному общественному мнению о своих чувствах — даже тогда, когда упоминание о балтийских государствах считалось бестактностью. Думаю, что этим страницам своих книг я и обязан титулом почетного гражданина.
Небольшая Литва экспортировала свои таланты в Польшу, как Ирландия в Англию. Что бы литовцы ни думали о Пилсудском, он был сыном Литвы, как и первый президент возрожденной Польши Габриэль Нарутович. Тот, кто прославился за пределами своей страны, так или иначе принадлежит местам, откуда он родом. Станислав Стомма стал одним из самых выдающихся людей Польши — внутренне свободной, несмотря на внешние террор и порабощение. Осмелюсь утверждать, что такого политика не было ни в одной другой стране советского блока. Его дар вникать в аргументы мыслящих иначе и отсутствие каких бы то ни было шовинистических инстинктов позволили ему способствовать улучшению отношений Польши с соседями: с Германией, а также с Литвой. К тому же он никогда не отрицал, что в детстве формировался под влиянием литовской деревни, а в школьной и университетской юности — под влиянием Вильно.