Азбука
Шрифт:
С понятием души как открытого сосуда, а не своего рода сущности у Сведенборга связана особая концепция спасения и осуждения. Вместо списка грехов, который просматривает Всевышний Судия, шведский мистик предлагает нечто общее с буддийским законом кармы. Бог никого не обрекает на адские муки, а осуждение не является следствием приговора. Просто после смерти человек устремляется туда, куда его призывает движущая им любовь. Это означает, что он окажется в обществе себе подобных и, если попадет в слишком высокий круг, будет чувствовать себя там так плохо, что как можно скорее вернется в свой собственный, даже если это будет круг ада. Приблизительно то же самое говорит о спасении и осуждении старец Зосима в «Братьях Карамазовых» Достоевского, который немало почерпнул из Сведенборга в русском переводе.
Рай и ад у Сведенборга пространственны, хотя речь идет о пространстве символическом: то, что ты видишь, зависит от
Моя глава о Судзуки завела меня слишком далеко. Я бы не хотел, чтобы эти сведения побудили кого-нибудь прочесть Сведенборга — такого смельчака ждет разочарование. Педантичная проза Сведенборга обладает мощными усыпляющими свойствами.
Туда мало кто приезжает, потому что смотреть там не на что. Эти полтора десятка деревянных домишек на плоской вершине в тени пиков Сьерры-Невады не заслуживают даже звания городка. Однажды я спросил мужичка, возившегося с забором возле своего дома, откуда он родом. Тот ответил, что его родители сюда пришли. Но откуда? Он махнул рукой на восток, в сторону гор: «Оттуда».
Городок обжили хиппи, и, наверное, книга секты имморталистов, купленная мною в местном книжном магазинчике, лежала там еще с шестидесятых годов. Из этой книги я узнал, что наука освободит человека от страха смерти, ибо обеспечит ему бессмертие. В результате порожденные этим страхом религия и искусство исчезнут. Но до тех пор, пока наука не разовьется, тела умерших членов секты нужно замораживать, чтобы в таком состоянии они дождались воскрешения людьми, которые будут располагать более совершенными знаниями. Это напомнило мне русского поклонника науки Федорова, который в девятнадцатом веке провозглашал скорую победу над смертью. Тогда на человека будет возложена обязанность воскресить всех своих предков и, если места на земле будет недостаточно, — заселить ими Вселенную.
В Сьерравиле мы с Кэрол [452] пережили небольшое приключение. Случилось так, что именно там сломалась наша машина, и мы не представляли себе, что делать дальше. Тогда человек, которого мы встретили в магазине, — судя по виду, несомненный хиппи — очень дружелюбно пригласил нас в свою коммуну в нескольких милях оттуда — если только нам удастся потихоньку до нее доехать, несмотря на неполадки в двигателе. Там они починят машину.
Мы очутились в стране нежности. Никто не спешил, не повышал голос. Они жили в лесу на склоне горы, где били горячие ключи, а вокруг ключей были сооружены бассейны и ванны. Мужчины и девушки купались там вместе, совершенно обнаженные. Правда, когда они бродили по дому или садились за стол, нагота все равно оставалась самой частой формой одежды — разве что прикрывалась какой-нибудь тряпицей. Впрочем, никто никому ничего не навязывал, и, когда мы пошли купаться, пока наша машина была в ремонте, они сочли естественным, что мы не разделись догола. В их общении между собой и в отношении к нам чувствовались полная толерантность и расслабленность. Как у них всё складывалось в долгосрочной перспективе, можно только гадать, но маленькое сообщество, в котором никто — ни мужчина, ни женщина — не старается импонировать, принимая позы и строя мины (полная противоположность гомбровичевского театра!), показалось мне достойным восхищения.
452
Кэрол Тигпен-Милош (1944–2002) — с 1992 г. вторая жена Ч. Милоша. Ее смерть от рака стала для поэта тяжелым ударом. Ей посвящено стихотворение «Орфей и Эвридика» (2002).
Машину они починили. Денег за это взять не захотели.
Т
Логик и математик, именуемый «Эйнштейном Западного побережья», профессор Калифорнийского университета в Беркли. Прославился в той области, в которую я никогда не пытался углубиться. Кажется, его мнение сыграло определенную роль в том, что меня пригласили в Беркли на должность преподавателя. Тарские относились к нам очень тепло, и наши первые прогулки по окрестностям мы совершали в их машине. Докторскую диссертацию Тарский защитил в Варшавском университете. Он дружил с Виткацием, о чем до сих пор свидетельствуют портреты — его и Марыси — в их берклийском доме. Подозреваю, что появляющиеся в нескольких пьесах Виткация логики срисованы с Тарского.
Тарский обожал готовить разнообразные настойки — у него стояли
453
Во время польско-советской войны с 16 августа до 9 сентября 1920 г. в лагере в Яблонне было интернировано около 17 тыс. польских солдат, офицеров, призывников и добровольцев еврейской национальности. Лагерь был создан по негласному распоряжению военного министра Казимежа Соснковского, что вызвало многочисленные протесты как в Польше, так и за границей.
Я не дал бы ломаного гроша за здоровье моей души, которая исстрадалась от известных мне травм и таила в себе обиду на некоторые человеческие типы и на отдельных людей. Однако надо было с этим как-то жить, стараясь по мере возможности ограничивать нанесенный ей урон. Тем не менее оставался вопрос: был бы я так называемым творческим человеком, если бы не травмы и обиды? Иногда я пытаюсь представить себе ничем не омраченные радостные стихи, которые я писал бы, если бы не постоянно гнездящийся во мне мрак. Хотя я знаю, что такое гадание на кофейной гуще бессмысленно, — ведь тогда я, наверное, не сумел бы по достоинству оценить красоту этой земли.
454
Травма и обида — по-польски эти слова фонетически очень близки: uraz и uraza.
Меня тяготит власть над ним: он уже умер и был малоизвестен, так что теперь от меня зависит, как я представлю его потомкам. На мне он был явно зациклен, поэтому лучше не буду сводить с ним счеты. Он был моим однокашником с юридического, сыном известного виленского портного, диктором Польского радио и активистом Национальной партии. Во время войны участвовал в деятельности правого подполья и издал совместно с Яном Добрачинским и (почему-то) Ежи Загурским (братом социалиста Вацлава) антологию поэзии «Истинное слово». Затем много лет был публицистом «Свободной Европы».
Мне кажется, в Вильно мы применяли к нему общественный остракизм: он писал и не находил у нас признания — может быть, потому, что человек с «национальными» взглядами был ниже требований литературно-художественной богемы. И тут полная неясность. Почему Казимеж Халабурда, боксер, поэт и национал, был моим полноправным товарищем по Клубу бродяг? И почему вступление Тросцянко в Клуб бродяг (уже потом, после нас) не изменило его позицию? Неужели судьба отвергнутого любовника литературы заранее предопределена?
Его изданная в Лондоне трилогия автобиографических романов («Мужской возраст», «Возраст невзгод» и «Наконец годы мира!») забыта, хотя она верно воссоздает приключения определенного интеллигентского типа до и во время войны. Более того, в ней подробно описывается советская облава на жителей Вильно и окрестностей. Есть в ней даже не встречающаяся ни в каких других источниках картина вывоза крестьян из деревень, лежащих на берегах Троцких озер: арестованных сажали в лодки и по воде перевозили в Троки. Почему в оккупированной Варшаве мне бы даже в голову не пришло объединяться с Тросцянко, а Ежи Загурский сделал это? Это всё мой фанатизм. Или нечто вроде инстинкта, исключающего определенные категории людей из сферы ожиданий.