Азеф
Шрифт:
– За счастливый отъезд Николая Юрьевича! За удачу его работы в России ура!
После обеда, когда все шумели, были веселы, оживлены, Чернов подошел к Татарову, улыбаясь, крутя на его пиджаке большую пуговицу, сказал:
– Когда ж едете, Николай Юрьевич? Взяв Чернова за бицепсы, и притягивая его к себе, Татаров проговорил:
– Сегодня вечером, 11.30, Виктор Михайлович.
– Невозможно.
– Почему?
– У ЦК к вам дело.
– Я должен ехать. Какое дело? Чернов говорил, улыбаясь: - Я уполномочен ЦК просить вас
– Ну, хорошо, - пожал плечами Татаров, - если дело, останусь. До завтра?
– До завтра.
Чернов сказал просто, задушевно.
Проходя мимо Савинкова, бросил:
– Остается. Следите.
13
Расправляя смявшуюся от ветра бороду, Татаров вошел веселый.
– Здравствуйте, - говорил свежо, полнокровно, переходя от Тютчева к Савинкову, от Савинкова к Баху. В Тютчеве показался ему из-под бровей холодок. "Он всегда такой", - успокоился Татаров и встал рядом с Савинковым у стола. На столе в золотенькой раме была карточка полной брюнетки. Оба посмотрели на нее, хоть брюнетки не знали.
– В чем же дело?
– Да вот ждем Чернова, он председатель.
В этот момент отворилась дверь, вошел улыбающийся Виктор Михайлович.
– Совет да любовь, - проговорил он с порога, - погода-то, кормильцы, пушкинская! Прозрачность, ясность, шел по рю де Каруж - не воздух, зефир. А, Николай Юрьевич, здравствуйте, грехом думал, не дождался, поди, уехал. Ну, прекрасно, прекрасно, так что же, товарищи, никак меня только и ждали? Не посетуйте, - подкатил удобное кресло, с большими ручками, Виктор Михайлович.
Савинков, Тютчев, Бах, Татаров садились, Рассыпал по креслу дряхлые кости Минор. Но по тому, как садились, Татаров уже почувствовал недоброе. "Зачем не уехал?" - подумал он. Но, не подавая виду, проговорил поглаживая бороду:
– Какой вопрос, Виктор Михайлович?
– и голосом остался вполне доволен, прозвучал без волненья.
– Одну секунду, Николай Юрьевич, - проговорил Чернов, быстро пиша кругленькими буковками - Вопрос?
– откладывая перо, поднял Чернов один глаз на Татарова, а другой пустил куда-то в сторону, - видите ли, очень серьезный, то есть не так чтоб уж очень, но ЦК сейчас занят ревизией партийных дел, и вот от имени ЦК я просил вас остаться чтоб при вашей помощи выяснить финансовую и цензурную сторону предпринятого вами издательства. Вы, конечно, поймете желание ЦК взять издательство под свое руководство?
Татаров посмотрел на свою руку, лежавшую на столе. Было ясно: подозревают. "Надо, главное, держаться с абсолютным спокойствием", - сказал он себе внутренне, когда Чернов говорил:
– Но прежде, чем перейти, Николай Юрьевич, к этому вопросу, мне бы, то есть, не мне, а всей комиссии, хотелось бы выяснить некоторые детали...
Татаров силился понять: о чем? Плотно свел брови над цыганскими глазами. Расправил рукой бороду, не догадался.
– Прошу вас ответить по первому, так сказать, пункту, - глаза Чернова разбежались еще больше, - кто дал вам деньги на издательство?
– Конечно, Виктор Михайлович, - засмеялся Татаров, - вы наверное просто не осведомлены, я говорил Гоцу: - деньги в размере 15 тысяч рублей дал мне Чарнолусский, а дальнейшую помощь обещали Чарнолусский и Цитрон, это одесский издатель, - добавил Татаров.
Это было только мгновение. Мутноватый глаз Чернова замер где-то под потолком. Тряхнув рыжей шевелюрой и пригладив ее, Чернов протянул:
– Так, так, видите, я вот этого, например, не знал, а скажите, - вдруг кинулся он на Татарова и в голосе прозвучала резкость, - остановились вы сейчас в Отель де Вояжер под фамилией Плевинского?
Татарову надо было расхохотаться, ударить кулаком по столу, закричать что за безобразие! Но Татаров увидел, глаза товарищей режут. "Провал", пронеслось. И он почувствовал, как дважды перевернулось у него сердце и, показалось, что упало на подошву ботинка.
– Под фамилией Плевинского.
– А номер комнаты?
– Кажется 28.
Совсем близко проплыло лицо Чернова. Улыбалось, перекашивалось. Отчеканивая слога, раздались слова: - Это неправда. Мы справлялись: ни в номере 28, ни вообще в Отель де Вояжер Плевинского нет.
Слышно было чье-то дыхание. Заскрипев, Минор переложил ногу на ногу.
– Я не помню названия. Может быть, это не отель де Вояжер.
– Татаров понимал, что говорит глупо, что топит себя, но он уж катился к какой-то страшной пропасти. Казалось, сейчас убьют, как убивали Судейкина. Савинков чертил на бумажке женский, кудрявый профиль.
– Вспомните, - сказал Чернов.
– Борис Викторович, запишите в протокол: не помнит ни названия гостиницы, ни улицы, ни номера комнаты.
О бумагу скрипело перо Савинкова.
– Мы же не дети, - проговорил Татаров, - я солгал о гостинице, потому что живу с женщиной и этим оберегаю ее.
– Ах так?
– Если хотите, я назову имя женщины.
– Нет, что вы, Николай Юрьевич, не надо, кормилец. Вы бы сразу так и сказали, тогда мы просто это оставим, простите, вот вы какой чудак! Извините. Перейдем к делу. Скажите, Николай Юрьевич, чем обеспечено ваше издательство в отношении цензуры?
Татаров хотел оборвать, закричать. Но понял, что не выйдет.
– Мне обещал покровительство один из людей имеющих власть, - и услышал, как ему изменяет пересекающийся голос.
– Кто именно?
– сухо бил теперь голос Чернова, как гвозди вбивал в совершенно мягкое и они уходили до шляпки.
– Один князь.
– Какой князь?
– Зачем? Я сказал - князь. Этого достаточно.
– По постановлению ЦК предлагаю вам сказать фамилию.
– Хорошо, это - граф, - тихо сказал Татаров.
– Граф?
– Это же неважно, граф или князь, вообще зачем фамилия?