Азеф
Шрифт:
Федоров даже не знал, как туда ехать, в Шлиссельбург? Объяснили, надо сесть в полицейский катер у Петропавловской крепости. И Федоров в катере, волнуясь, ехал пять часов. Были тихие сумерки. Нева катилась потемневшая. Над ней плыла ущербленная луна. В лунном свете бе-лосиними показались Федорову стены и башни Шлиссельбурга.
Подрагивая от холода, от нервов, в сопровождении жандармов Федоров прошел в ворота с черным двуглавым орлом и надписью "Государева". Белые дома, зеленые садики крепости показались странными. В сопровождении жандармов пошел
– Я товарищ прокурора, Федоров, - проговорил Федоров, здороваясь с комендантом.
– Очень приятно, - сказал комендант, но видимо ему было скучно.
– Я хотел бы сейчас же пройти к заключенному.
– Время еще есть, - сказал скучно комендант.
– Впрочем ваше дело. Корнейчук!
– крикнул он.
– Проведи господина прокурора в манежную.
17
Каляев, в черном обтертом сюртуке, сидел на кровати. Шея была голая, худая. В камере стоял стол, стул, кровать. Каляев казался маленьким, тщедушным. На шум открывшейся двери он обернулся.
– Здравствуйте, - проговорил, входя с жандармом Федоров.
– Я товарищ прокурора судебной палаты.
Федоров представлял себе террористов гигантами с огненными глазами. Мягкий Каляев поразил его. Странными были ласковые глаза. Это не глаза террориста.
– Я знал, что вы придете. Садитесь, - проговорил Каляев.
– Простите, - сказал Федоров, голос его дрогнул.
– Я, господин Каляев, не знаю, известно ли вам, что если вы подадите на высочайшее имя прошение о помиловании, то смерть будет заменена вам другим наказанием?
Странные глаза Каляева остановились на Федорове, как бы не понимая его.
– Я буду просить, - улыбаясь сказал Каляев, - но не царя, а вас и то только об одном. Доведите пожалуйста до сведения правительства и общества, что я иду на смерть совершенно спокойно. Помилования я не просил, когда меня уговаривала великая княгиня Елизавета. И сейчас просить не буду.
Каляев увидал: Федоров взволнован, у него вздрагивают губы.
– Я хочу говорить с вами, - сказал Каляев и улыбнулся мягко, - как бы это сказать... казнь будет через несколько часов... как с последним человеком, которого я вижу на земле. Только постарайтесь понять меня и исполните мою просьбу. Я не преступник и не убийца. Я воюющая сторона, сейчас слабейшая, в плену у врага, он может со мной сделать, что хочет. Но душу мою, мои убеждения, идею мою он не может отнять, понимаете?
– Господин Каляев, я человек других убеждений, - проговорил Федоров.
На лицо Каляева вышла странная, как будто даже насмешливая улыбка.
Федоров путался. Ему хотелось сделать что-нибудь приятное этому маленькому, тщедушному человеку - перед его смертью.
– Может быть, вы хотите переговорить со мной наедине? Выйдите!
– бросил он жандарму.
Жандарм споткнулся, зацепив шпорой о шпору, зазвенел и вышел. Но когда дверь заперлась, Каляеву показалось,
– Странно, - глядя в пол, медленно произнес Каляев, - может- быть мы с вами были в одном университете.
– Я окончил в Москве, - проговорил Федоров, надевая пенснэ.
– Я там начал, - сказал Каляев, но вдруг нервно вскочил и заходил по камере.
– Если б вы знали, если б знали, как я волнуюсь. Поймите, я хочу, чтоб товарищи знали, что я иду на смерть совершенно спокойно и ни о каком помиловании не прошу.
Помолчав, Федоров сказал:
– Может быть вы хотите написать об этом? Я приглашу ротмистра, он засвидетельствует и это будет документ. Я передам его в палату.
– Но разве это можно? Да, да, пусть все знают, что я умираю спокойно. Ведь это необходимо, поймите, в интересах дела. Спокойная смерть это сильный акт революционной пропаганды. Это больше чем убийство.
Федоров подумал: "Боже мой, неужели у них таких много?"
Федоров встал.
– Подождите, я принесу бумагу - проговорил он, и распахнув дверь, сильно ударил приложившегося к скважине жандарма. "Что за гадость!" бормотнул Федоров.
– "Виноват, вашбродь", - проговорил жандарм.
18
Меж крепостной стеной и сараем строили виселицу. В темноте мелькали силуэты людей. Федоров отвернулся.
В доме коменданта его поразили собравшиеся люди. Стояли представители сословий, три обывателя из мелких торговцев. Прислонясь задом к подоконнику, поглаживая бороду, стоял священник. Шумно обступили офицеры гарнизона генерала барона Медема, командированного присутствовать при казни Каляева министерством внутренних дел.
Перед генералом, на столе лежали ножи, молотки, ножницы.
– Прекрасные изделия делают, ваше превосходительство, не подумаешь, что способны, - говорил, показывая их, комендант.
– Прелестно, - сказал генерал, держа молоток. От блеска пуговиц, мундиров, от разговоров у Федорова комком подступила тошнота. Он выбежал на крыльцо в темноту: - его вырвало. Проводя рукой по вспотевшему от напряжения лбу, Федоров пошел к манежу.
Каляев, улыбаясь, проговорил:
– Вот, хорошо что пришли, а мне уж объявили. Федоров прислонился к стене. Каляев писал. Но вдруг обернулся, вскочил.
– "Где же шляпа?
– проговорил он, где моя шляпа? она была тут, - он шарил по постели, - ах, вот она", - и схватив шляпу сделал шаг к Федорову.
– Я написал. Чего ж мы ждем? Пойдемте, чем скорее, тем лучше.
– Каляев в локте сжал руку Федорова, но смотрел мимо него, на огонь лампы.
– Может быть вам что-нибудь передать?
– Передать?
– сказал Каляев, как в забытьи.
– Не знаю, что передать? Я никому зла не сделал, любил людей, за них умираю, что же передать? Главное не забудьте, что я не унизился просьбой о помиловании. А нет, впрочем это неделикатно, лучше: - остался силен и не просил помилования, - улыбнулся блестящими глазами Каляев.