Азеф
Шрифт:
Сидя на смятой, пятнастой кровати, застеленной лоскутным одеялом, они стали обсуждать второй план.
8
Савинков знал: гауптвахта охраняется ротой. Рота делится меж тремя отделениями. Общим, офицерским и секретным, где содержатся они. Коридор с двадцатью камерами он досконально изучил, проходя в уборную. С одной стороны он кончался глухой стеной с забранным решеткой окном. С другой кованной железом дверью, ведшей в умывальную. Дверь эта всегда была на замке. В умывальную же с четырех сторон выходили: - комната дежурного жандармского
Но в секретном коридоре на часах стоят трое часовых. У дверей в кордегардию двое. У дверей в умывальную двое еще. Между внешней стеной крепости и гауптвахтой тянутся бесчисленные посты. За внешней стеной опять протаптываются караульные. И стоят еще на улице, у пестрых, полосатых будок.
Это узнал Савинков у выводящего в уборную солдата Белостокского полка Израиля Кона. Кон связал его с солдатом членом партии, и был готов помочь бегству, умоляя об одном, чтобы Савинков взял и его с собой.
Савинкову казалось: - всё налаживается. Но, встав утром, и условно кашлянув три раза, он заметил, что глазок в двери не поднимается. А попросясь в уборную, увидел незнакомых солдат.
– Какого полка?
– спросил он, идя с конвойным.
– Литовского, - и по окающему говору Савинков понял, что солдат нижегородец.
"Повесят", - умываясь, думал Савинков.
– Чего размылся!
– грубо проговорил нижегородец, здоровый парень лет двадцати двух.
Савинкову хотелось всадить штык в живот этому нижегородцу, затоптать его, вырваться наружу, к товарищам. Но вместо этого, он пошел обратно в камеру с нижегородцем.
И когда щелкнул замок, силы упали. Савинков лег на койку. Лежал несколько часов, даже не заметив, как повернулся ключ в замке и дверь отворилась.
На пороге стоял высокий вольноопределяющийся с смеющимися глазами.
– Я разводящий, - проговорил он. В лице, в смеющихся глазах Савинкову почудилась странность. Но Савинков не встал с койки, а еще плотнее запахнулся в халат.
– Я от Николая Ивановича, - проговорил, подходя, разводящий.
– Что?
– проговорил Савинков.
– Чтобы вы не сочли меня за провокатора, - посмеиваясь, быстро говорил Сулятицкий, - вот записка, прочтите и скажите, готовы ли вы на сегодня вечером?
– Побег?
– прошептал Савинков и кровь бросилась ему в голову.
Зильбергерг писал: - "Сегодня вечером. Все готово. Во всем довериться Василию Митрофановичу Сулятицкому".
Сердце забилось. Сидя на койке, Савинков сказал:
– Я готов. Только как же с товарищами? Шли вместе на виселицу.
– Я так и думал. Вы с ними получите свидание. Жандарм подкуплен, ровно в 12 дня проситесь в уборную. Назаров, Двойников будут там. А теперь надо идти, итак до 11 ночи.
Когда Савинков остался один, им овладело страшное волнение. "Неужели вечером? свободен?" В такую быстроту появления Сулятицкого,
Но время шло. Крепостные куранты проиграли 12. Савинков стал стучать в дверь. На стук подошел нижегородец.
– В уборную.
Дверь отворилась. Савинков пошел с конвойным. В дверях уборной конвойного окликнул красноносый жандарм. Они заговорили. В уборной стояли Назаров, Двойников и Макаров.
– Товарищи, - быстро, тихо прошептал Савинков, - сегодня один из нас может бежать. Надо решать кому. Наступило краткое молчание.
– Кому бежать?
– проговорил грубовато Назаров, - тебе, больше говорить не о чем.
– Без вашего согласия не могу.
– Тебе, - проговорил Двойников. Макаров тихо сказал:
– Я ведь вас не знаю.
Назаров наклонился к Макарову, шепнув ему что-то на ухо.
– Да?
– радостно переспросил Макаров и по взгляду Савинков понял, что Назаров шепнул ему о Б. О.
– Конечно, конечно, вам, - глаза Макарова наполнились детским восторгом.
"Хорош для террора", - подумал Савинков.
– Что ж, товарищи, это ваше решение?
– Да, - проговорили все трое. Секунду молчали.
– А как убежишь?
– тихо сказал Двойников.
– Часовых тут! Как пройдете? Убьют.
– А повесят?
– баском проговорил Назаров, - всё одно, пулей то легше, беги только, - засмеялся он, показывая оплошные, желтоватые зубы.
– А убежишь, кланяйся товарищам.
В уборную раздались шаги. Они разошлись по отделениям уборной.
– Довольно лясы тачать!
– прокричал красноносый, подкупленный жандарм. Савинков вышел из отделения, застегивая для виду штаны. И с нижегородцем пошел в камеру.
9
Но вечер не хотел приходить. Время плыло томительно. Савинков лежал на койке из расчета. Копил силы. Выданный на неделю хлеб весь сжевал. Иногда казалось, сердце не выдержит - разорвется.
Как только зашло за морем солнце, в камере сразу стемнело. В коридоре зажглись огни. Савинков слышал крики - "Разводящий! Разводящий!" - кричал видимо караульный офицер поручик Коротков. Потом кто-то закричал "Дневальный! Пост у денежного ящика!" - Потом раздавались шаги, ударялись приклады, звякали винтовки.
Когда приоткрывался глазок, Савинков видел кружок желтого света. Вечер уж наступил. Савинков был готов каждую секунду. Вот сейчас, вот эти шаги остановятся у двери. Вот сейчас войдет Сулятицкий и они пойдут по коридору. Как? Савинков не представлял себе, не в халате наверное. Надо будет переодеться. А может быть тот самый часовой, что спокойно зевает, проминаясь у наружной стены, разрядит в спину Савинкова обойму и он скувырнется на траве также, как Татаров на полу своего дома.
Савинков чувствовал, сердце бьется неровными ударами, словно вся левая сторона груди наполнилась крылом дрожащей большой птицы. Куранты проиграли медленно, отчетливо выводя каждый удар: - 11 ночи.