Азеф
Шрифт:
Савинков налил шампанского в узкогорлые бокалы с золотым обводом. Грыз жареный миндаль и прислушивался к далекой музыке.
– Тут с тобой ничего не выдумаем, надо осмотреться. Азеф вскинул на него темные, выпуклые глаза. Сидел, грузно облокотившись о стол.
– Знаешь, Боря, я так устал, да и ты, я думаю. Поставим дело перед ЦК так: - мы вести больше не можем, нам нужен отдых и выедем заграницу.
– Совсем отказаться?
– Зачем совсем? Отдохнуть. Ведь это же невозможно, ты пойми все в боевой и в боевой,
– Но тогда кто-нибудь другой возьмет.
– Кто? Чернов, что ли?
– захохотал трескающимся смехом Азеф.
– Слетов может взять.
– Брось. За Слетовым пойдут товарищи?
– лицо Азефа выразило презрение.
– Я тебе говорю, кроме как за мной и за тобой боевики ни за кем не пойдут, ну, пусть на время приостановится террор, ты видишь, все равно ничего не выходит, одни провалы. Надо поискать новых средств, вот у меня в Мюнхене есть знакомый инженер Бухало, он строит какой-то не то воздушный шар, не то еще что-то, я думаю это может нам пригодиться, Я уж вступил с ним в переговоры.
Снова за стеной запел мужской голос, заныли цыганские гитары.
– Собственно говоря, ты прав, отдохнуть надо, мы не железные, пусть попробует кто-нибудь другой. К тому ж наши способы действительно устарели, вон, максималисты перешли к новым способам и к ним уходят от нас свежие силы. Наш террор устал.
Азеф молчал. Разговор должен был кончаться. Он знал, в заседании ЦК Савинков выступит с заявлением о сложении полномочий. Он нажал кнопку звонка, изображавшего декадентскую женщину. Вошел мягконогий лакей.
– Ту же марку, - проговорил Азеф.
– Ты что мало пьешь? Я почти один выпил?
– Я могу пить каждый день, - улыбнулся Азеф, - а тебя в Крыму шампанским поди не поили.
Двери кабинета открылись. На пороге появились смуглый цыган наглого вида, в бархатном костюме, с гитарой в разноцветных, шелковых лентах и цыганка в пестром, таборном костюме. Идя к Азефу и Савинкову она певуче проговорила:
– Разрешат богатые господа?
Азеф только ухмыльнулся липкой мясистостью губ. И пестрым гомоном, визгом, криком наполнился кабинет. Испитой старичок с хризантемистой головой стучал маленькими, желтыми руками по клавишам пианино. Цыганка спросила имена. Под два удара сверкнув глазами, повела:
"Ax, все ли вы в добром здоровьи". В оранжевом свете многих канделябр, как на елку в Рождество, грянули цыгане старое величанье обращаясь к Савинкову.
....... вина полились рекой.
К нам приехал, наш родимый, Пал Иваныч дорогой!"
– Ииэх! Ииах! Ииэх!
– трепет, дребезг ног по отдельному кабинету заглушил смех Савинкова. Он пил поднесенный цыганкой бокал. Пели цыганки, ныли гитары настоящими полевыми песнями. До рассветного, петербургского мглистого утра ходил коротенький, ожиревший в отдельных кабинетах цыган легкой пляской, в такт дрожавшей костлявой цыганке-подростку
– Здорово, Борис, а!? жизнь!!
– говорил хмелевший Азеф.
– Да, хоть коротка, Иван, да жизнь!!
Выходя в синеве рассвета из ресторана, Савинков с удовольствием глотнул сырой воздух. Швейцар посмотрел на него пристально. Когда за ним пошел грузный Азеф, чуть заметная улыбка скользнула по лицу переодетого швейцаром филера.
5
Если б знать, откуда заносится удар? Тогда просто его отвести и отомстить ответным ударом. Но сколько на свете случайных и, казалось бы, не возможнейших гиблей.
Ну, кто б предположил, что в тот хилый петербургский день, когда Азеф на конспиративной квартире генерала Герасимова получал 10 тысяч за план его, генерала, карьеры, именно в этот день в редакцию журнала "Былое" к маленькому, узенькому с седенькой головой редактору Бурцеву вошел курчавоголовый брюнет в значительно более темных, чем у Бурцева, очках
– Простите, чем могу служить?
Вошедшему лет 28. Одет, как богатый петербуржец. Среднего роста. Ничего необыкновенного. Но какое-то движение воздуха, флюида какая-то изошла, отчего приоткрыл рот, выставив два передних зуба, Бурцев.
– Я по личному делу, я вас очень хорошо знаю, Владимир Львович, произнесли черные очки, при этом полезли в бумажник, вынув фотографию.
– Вот это вы, Владимир Львович, снимок я взял в департаменте полиции.
– В де-пар-та-мен-те?
– удивленно проговорил Бурцев, еще больше выставляя зубы.
– Я чиновник особых поручений при охранном отделении. Но по убеждению я эс-эр.
Голова Бурцева наполнилась роем подозрений. Никакой уж флюиды уловить он не мог.
– Позвольте, зачем же вы пришли?
– Я был революционером. Случайно попал в охранное. Теперь пришел снова быть полезным революционному движению. Вы занимаетесь вопросами, так сказать, гигиенического характера, выяснением провокации? Так? Вопрос это трудный, я его понимаю гораздо лучше, чем вы и хочу быть вам полезен.
Четыре глаза скрестились.
– Тут есть неувязка, - сказал Бурцев.
– Вы становитесь революционером, оставаясь на службе в охранном или уходите оттуда, становясь революционером?
– Я именно остаюсь в охранном.
Бурцев сидел распаленный тысячью возможностей, если гость честен и тысячью скверных мыслей, если гость провокатор. Он решил пробовать.
– Ваше имя отчество?
– Михаил Ефимович.
– Прекрасно, Михаил Ефимович, - произнес Бурцев, смотря в сторону, - так что же, может быть, начнем немедленно?
– Извольте-с.
Бурцев подвинулся пискнувшим стулом к столу.
– Меня интересует, - проговорил, снимая очки и протирая глаза малокровными, старческими пальцами Бурцев, - вопрос провокации у эс-эров. Она существует.