Азеф
Шрифт:
Савинков был во власти романа, не обращая внимания на Минора, вел его в кабинет.
– Посудите сами! Это же ходит по всей колонии!
– Успокойтесь, Осип Соломонович, что такое? Хотите папиросу?
Дрожавшими концами подагрических пальцев Минор захватывал папиросу.
– Да как же, сию минуту на рю Ломонд около библиотеки встречаю Бурцева, он с места в карьер заявляет, а знаете говорит, Осип Соломонович, что один из членов вашего ЦК агент полиции? Я глаза выпучил, он ничтоже сумняшеся так и брякает: - все, говорит, материалы налицо, я обвиняю члена ЦК Азефа в провокации!
– Бурцев осмеливается обвинять Азефа в провокации?
–
– Да, что вы словно это вас не касается! Про что я говорю! Бурцев трещит по всему Парижу! Я его спрашиваю, позвольте, говорю, да хорошо ли вы знаете роль Азефа в революционном движении? Начинаю рассказывать, а он руками машет, я говорит это лучше вас знаю! Азеф платный чиновник генерала Герасимова!
– То есть, это серьезно?
– приходя в себя проговорил Савинков?
– Бурцев осмеливается? Я потребую немедленного удовлетворения.
– Дело тут вовсе не в вашем удовлетворении! Должен быть немедленный суд над Бурцевым! Ведь слухи идут о члене ЦК! О руководителе Б. О.! Вы понимаете, какую дезорганизацию это внесет??!!
– Какая низость, - проговорил Савинков, - обвинять Азефа, десять лет ходившего с веревкой на шее, творца террора? Какая низость!
– Да дело даже не в низости! Бурцев попал в ловушку охранного отделения, он не расстается с каким-то охранником Бакаем, ну, и этот охранник ясно подослан, чтобы дискредитировать партию.
– Но Бурцев же не ребенок? На столе зазвенел телефон.
– Алло!.. здравствуйте... что?
– Савинков долго молчал, в трубке метался чей-то кричащий голос, а когда метанье оборвалось, Савинков проговорил.
– У меня Осип Соломонович, он рассказал тоже самое. Бурцев с ума сошел и надо его вылечить... что?.. вот именно... послезавтра?.. прекрасно, прощайте, Виктор Михайлович!
– Виктор?
– Да, у него Натансон, Аргунов, Потапов, весь ЦК, оказывается Бурцев заявил, что выступит в прессе, если партия не назначит расследования. Это чорт знает что, Бурцев маньяк!
– Надо сейчас же написать Азефу, сейчас же напишите, у вас есть его адрес?
– взволновался Минор.
– Я напишу.
– Пишите сейчас же и успокойте, скажите, что мы примем все меры.
Когда Минор ушел, Савинков постоял у письменного стола, подумал, и отложив рукопись романа, сел за письмо Азефу.
9
Заседание членов ЦК и кооптированных членов партии было многолюдно. Возмущены были решительно все. Но такого гнева, каким был полон Виктор Чернов, ни у кого не было. Чернов стоял с потемневшими глазами, он был решителен, словно сейчас пойдет за Азефа на распятие.
– Товарищи, - проговорил он негромко, - мы стоим перед делом величайшей важности. Товарищ, которому партия обязана многим, чересчур многим, если не всем, обвинен в предательстве! Господин Бурцев не стесняется в преступной лжи делать даже следующее заявление. Я оглашаю: - "В ЦК партии с. р. Уже более года, как в разговорах с некоторыми деятелями партии с. р. я указывал, как на главную причину арестов, происходивших во все время существования партии, на присутствие в центральном комитете инженера Азефа, которого я обвиняю в самом злостном провокаторстве, небывалом в летописях русского освободительного движения. Последние петербургские казни не позволяют мне более ограничиваться бесплодными попытками убедить вас в ужасающей роли Азефа и я переношу этот вопрос в литературу и обращаюсь к суду общественного
Чернов перевел дух, сжав брови проговорил:
– Есть еще и достаточно подлая приписка, товарищи, я оглашаю и ее, господин Бурцев пишет: - "Разумеется это заявление не должно быть известно Азефу и тем, кто ему может о нем передать".
В зале раздался возмущенный ропот. Кто-то, сжав кулаки, ругался, вскочив с места. Чернов закричал, покрывая всех.
– Товарищи, тишина!
– и в наступившую тишину отрывисто бросил:
– Предлагаю, в ответ на заявление господина Бурцева, учредить суд над ним, над Бурцевым, который докажет его гнусную клевету на товарища Ивана!
– гром аплодисментов прервал его.
– А на приписку предлагаю ответить так: - "Азеф и партия одно и то же. От Азефа нет секретов у партии и потому мы вам возвращаем господин Бурцев вашу прокламацию, действуйте, как хотите!".
И снова, - гром аплодисментов. Чернов опустился на стул, поправляя волосы и отирая платком рот.
10
Возвращаясь с заседания, Савинков нашел ответное письмо Азефа: - "Дорогой мой! Спасибо тебе за твое письмо. Оно дышит теплотой и любовью. Спасибо, дорогой мой... Ты пишешь о суде. Я не вижу выхода из создавшегося положения помимо суда. Не совсем понимаю твою мысль, что мы ничего не выиграем. Неужели и после разбора критики и опровержения "фактов", Бурцев еще может стоять на своем? Мне кажется, дорогой мой, ты слишком преувеличиваешь то впечатление, которое может получиться оттого, что выложит Бурцев.
Виктор пишет, что Бурцев припас какой-то ультра сенсационный "материал", который пока держит в тайне, рассчитывая поразить суд, но то, что я знаю, действительно не выдерживает никакой критики и всякий нормальный ум должен крикнуть: - "Купайся сам в грязи, но не пачкай других!" - Я думаю, что всё, что он держит в тайне не лучшего достоинства. Суд сумеет положить конец этой грязной клевете. По крайней мере, если Бурцев и будет кричать, то он останется единственным маньяком. Конечно, мы унизились, идя на суд с Бурцевым. Это недостойно нас, как организации. Но всё приняло такие размеры, что приходится и унижаться. Мне кажется молчать нельзя; ты забываешь размеры огласки. Но если вы там найдете возможным наплевать, то готов плюнуть и я вместе с вами, если это, конечно, уже не поздно. Я уверен, что товарищи пойдут до конца в защите чести товарища, а потому готов отступиться от своего мнения и отказаться от суда.
Мне хотелось бы только не присутствовать во время этой процедуры. Я чувствую, что это меня совсем разобьет.
Старайся насколько возможно избавить меня от этого. Обнимаю и целую тебя крепко.
Твой Иван".
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
1
Суд над Бурцевым состоялся в тяжелый день, в понедельник. Ровно в девять утра к квартире Савинкова на рю де ля Фонтен подъехала четырехместная извозчичья коляска. Из нее вылезли, похожие на апостолов, два старика с седыми бородами и строгая пожилая женщина. Это были ветераны русской революции: князь П. А. Кропоткин и шлиссельбуржцы: Г. А. Лопатин и В. Н. Фигнер. Не разговаривая, один за другим, они поднимались по лестнице.