Азеф
Шрифт:
Усматривая из требования Азефа в сопоставлении с заявлением начальника охранного отделения Герасимова о будущей осведомленности его о ходе товарищеского расследования над Азефом прямую, направленную против меня угрозу, я обо всем этом считаю долгом довести до сведения Вашего Превосходительства, покорнейше прося оградить меня от назойливости и нарушающих мой покой, а может быть, угрожающих моей безопасности действий агентов политического сыска.
В случае, если Ваше Превосходительство найдет нужным повидать меня по поводу содержания настоящего письма, считаю своим долгом известить вас, что 23 сего месяца я намереваюсь выехать из Петербурга за границу, на две недели, по своим личным делам.
Прошу Ваше Превосходительство принять
А. Лопухин. 21 ноября, 1909 г.» [283] .
Письмо было 23 ноября, в день отъезда, вручено не кому-нибудь, а Аргунову. Именно представителя эсеров Лопухин просил отнести письмо на почту («с целью уничтожить во мне сомнение, что документ действительно отправлен» — поясняет Аргунов). Понимал ли Алексей Александрович, что эсеры могут снять с письма копию? Ну, не мальчик же он был. (Аргунов передоверил отправку письма Браудо — предполагают, что копию снял он. Так или иначе, документ был опубликован за границей, что не облегчило участи его автора.)
283
Лонге и Зильбер. С. 73–74.
Письмо содержало официальное заявление: Азеф — агент полиции.
Кроме того, договорились о новой встрече. Лопухин просил, чтобы в ней участвовал Савинков [284] .
Бывший шеф полиции играл ва-банк. Почему?
В нем была, по всем отзывам близко знавших его людей, мальчишеская, авантюрная жилка. Но только раз в жизни она проявилась в такой степени. Нужен был импульс извне.
Вспомним два узелка, завязанных нами на память. Оба связаны с Екатериной Дмитриевной Лопухиной.
284
Почему Савинков? Ответ на этот вопрос дает описание в мемуарах Савинкова последнего «допроса» разоблаченного Азефа. Видимо, Лопухин во время разговора в вагоне разрешил Бурцеву передать его слова «кому-нибудь из революционеров». Месяц спустя Азеф, явившись к Лопухину, заявил: «Вы сказали Бурцеву и разрешили ему передать Савинкову…» Можно только гадать о том, что заставило его сделать именно такое умозаключение. Видимо, Борис Викторович был не очень осторожен в последнем разговоре с Азефом — менее осторожен, чем сам он описывает несколькими страницами ранее.
А теперь еще два свидетельства:
«Говорят, что Лопухин, испугавшись после визита к нему генерала Герасимова, не хотел продолжать свои разоблачения, но его жена заставила его продолжать их, сказав, что если он прекратит таковые, то она со своими дочерьми пойдет к социалистам-революционерам и сама расскажет все то, что ей известно» [285] .
Это докладывает Гартинг из Парижа.
«Немалую роль в поведении Лопухина играет влияние его жены; она стоит за необходимость открыть правду об Азефе по мотивам моральным» [286] .
285
ГА РФ. ДП00. Ф. 324. Оп. 1. Д. 10. Л. 84; цит. по: Прайсман. С. 344.
286
Провокатор. С. 110.
Это говорили Аргунову знакомые Лопухиных.
Каждое из свидетельств может быть ошибочным или преувеличенным, но все вместе они доказывают: роль жены Лопухина в азефовско-бурцевской эпопее очень велика.
А теперь подумаем: от кого мог получить экс-губернатор и экс-депутат Сергей Дмитриевич Урусов в мае 1908 года ту записку,
Но… зачем?
Для Лопухина в 1904–1905 годах Азеф был всего лишь одним из агентов. Да, были сомнения в его честности. Все это еще не повод, чтобы обсуждать в семейном кругу его персону. Но вот, допустим, Лопухин в начале 1908 года случайно узнаёт, что его бывший агент, который явно недоговаривал относительно покушения на Плеве (конечно, о том, что Азеф — глава террористов, Лопухин до разговора в поезде не знал), играет какую-то исключительную тайную роль при Герасимове и Столыпине, дает им политические советы, исполняет их какие-то не очень понятные поручения. Это сердит его. И он делится своим раздражением с женой.
А она… она начинает действовать. Что ею движет — моральные соображения, своеобразная забота о карьере мужа (скажем, она убеждена, что он был бы уместнее в качестве премьера, чем Столыпин) или, чем черт не шутит, в самом деле обида на отставку без пенсии? Трудно сказать. Несомненно только одно: в итоге ей пришлось примерить на себя участь жен декабристов, следующих за своими мужьями в Сибирь.
Пока что бывший полицейский Лопухин и революционер Аргунов дружески беседовали в Лондоне о том, как первый ссылал второго в «Якутку». Аргунов честно предупреждал Лопухина, что ему может грозить «браунинг» и со стороны эсеров, если они ему не поверят, и со стороны черной сотни, поощряемой охранкой. (Забавно представить себе черную сотню, мстящую за Евно Фишелева сына Азефа, но всё бывает.) Браунинга Лопухин не боялся, а то, что Столыпин осмелится судить его открытым судом, — это ему и в голову не приходило.
Встреча с Черновым и Савинковым состоялась 10 декабря по старому стилю, в день отъезда Лопухина из Лондона. Эсеры, утром прибывшие в английскую столицу, прямо с поезда явились к Лопухину. Дверь им открыла Екатерина Дмитриевна (опять она!) и объяснила, что сейчас Алексей Александрович принять их не может — придет попозже. За два часа до отъезда Лопухин сам пришел к Аргунову. Разговор был поневоле краток.
Алексей Александрович повторил все сказанное. Назвал полный список «освещенных» Азефом в 1903–1905 годах дел. Упомянул о том, что сейчас, в 1908 году, Азеф — самый высокооплачиваемый агент (14 тысяч в год — видимо, с учетом премии). Если Лопухин это знал, то, уж конечно, не от Бурцева впервые услышал он о том, что Азеф жив, здоров и продолжает работать на полицию.
Его выслушали благосклонно.
Вожди ПСР резко изменили мнение и почти уверились в виновности Азефа. Дело в том, что за эти дни они успели провести кое-какое собственное следствие.
БЕГСТВО
Перед тем как отправиться в Лондон, Аргунов появился во французской столице. Его рассказы, естественно, поразили эсеров.
Просто так исчезнуть из Парижа в середине ноября Азеф, конечно, не мог. Он сообщил, что едет в Мюнхен, где встретится с неким товарищем (имя его было названо).
Чернову и Натансону Азеф сказал, что провел в Мюнхене десять дней. Но мюнхенский товарищ заявил другое: Азеф приезжал всего дней на пять, с 15 по 20 ноября по старому стилю. А до этого, 9(22) ноября, мюнхенские товарищи получили от него письмо из Берлина.
Поездка в Берлин была почему-то скрыта от парижских товарищей! А ведь человек, который находился в Берлине 9 ноября, мог быть в Петербурге 11-го. А через четыре дня мог оказаться в Мюнхене.
Решили пойти на хитрость: сказали Азефу, что Бурцев утверждает, будто видел 11 ноября, как Азеф в Париже посещал Ратаева (он жил под именем генерала Гирса, но этот псевдоним, благодаря Бакаю, был эсерам хорошо известен). Попросили документального опровержения «этой нелепости» — чтобы окончательно уличить Бурцева во лжи.