Азеф
Шрифт:
На пятом съезде партии, в мае, Центральный комитет подал в отставку. В новом ЦК не было ни Чернова, ни Натансона, ни Савинкова. Все новые цекисты отправились в Россию — на низовую, черную работу. Эсеровская гордыня забыта в прошлом. В Европе остались заграничная делегация и редакция газеты «Знамя труда».
Одновременно была учреждена так называемая Судебно-следственная комиссия по делу Азефа. 8 сентября эта комиссия начала работу под председательством Баха: того будущего академика, который тремя годами ранее возглавлял расследование дела Татарова. Биохимик был удобной фигурой: и партийный человек, и стоящий несколько в стороне. Другими членами комиссии стали Степан Михайлович Блеклов-Сенжарский (бывший земец, «освобожденец»), старый народоволец Сергей Александрович Иванов (Берг)
Комиссия провела 73 заседания, допросила 31 человека. Особенно подробные показания давали Чернов, Натансон, Савинков, Аргунов, Мария Селюк, Слетов, Тютчев, Зензинов, Моисеенко, супруги Ракитниковы… И, в числе прочих, Любовь Григорьевна Азеф. И — само собой — Бурцев.
В «Знамени труда» было напечатано объявление, приглашающее всех желающих явиться к даче показаний. Откликнулся один человек — Бакай. Но с опозданием, его допросить не успели.
Комиссия хотела получить ответ на три группы вопросов. Первая касалась истории возникновения партии, вторая — роли Азефа, третья — долгой истории его разоблачения. «Почему, несмотря на ряд неблагоприятных для Азефа слухов, ЦК не счел необходимым устранить его от дел?»
В августе 1910 года комиссия представила итоговый доклад. Он был отпечатан отдельной брошюрой в партийной типографии и распространен.
Каковы же были выводы комиссии? Во-первых, никаких «продолжателей дела Азефа» в партии не обнаружено. Во-вторых, «нелепо искать каких-либо индивидуальных виновных и ставить вопрос о персональной ответственности».
Это был хороший, успокаивающий вывод, но запоздалый. Кровь уже пролилась. Весной 1909 года в Ницце покончила с собой Бэла. Эсфирь Лапина была в числе тех боевиков, кто до последнего защищал Азефа, — и на нее пала тень подозрений в сообщничестве. Азеф когда-то с неохотой взял эту не особенно уравновешенную девушку в БО. Одна из тех стриженых барышень, про которых Лебединцев-Кальвино говорил Жаботинскому, что в них течет кровь библейской Юдифи, — но душа у нее была не из железа… «Нервная, с неестественно худым лицом, лихорадочно горящими глазами, она говорила каким-то глухим шепотом, быстро и возбужденно» — так описывает ее подруга по борьбе Валентина Попова [302] . Она не выдержала ни общего позора, ни подозрений в свой адрес…
302
Попова В. Динамитные мастерские 1906–1907 годов и провокатор Азеф // Женщины-террористки в России. Бескорыстные убийцы / Сост. О. Будницкий. Ростов н/Д., 1996. С. 120.
Итоговый вывод комиссии был строг по отношению ко всем боевикам:
«Основным условием партийной жизни, давшим Азефу возможность вести свою провокационную деятельность, было, по мнению Комиссии, то преувеличенное значение, которое при основании партии социалистов-революционеров придавалось террору. Это преувеличенное значение выразилось, с одной стороны, в создании вполне обособленной, неподконтрольной БО, требования которой удовлетворялись — при недостатке средств — в ущерб другим отрядам партийной деятельности; с другой стороны — в преувеличенной оценке тех членов партии, которые умели успешно вести боевое дело» [303] .
303
Заключение судебно-следственной комиссии по делу Азефа. С. 95.
И рекомендации соответственные: никаких «надпартийных и даже внепартийных боевых организаций», никакой «продолжительной специализации работников на боевом деле» [304] .
Речь шла об отказе от наследия не только Азефа, но и Гершуни.
Савинков, который и прежде-то с раздражением, даже со сдавленным бешенством давал показания комиссии, написал от имени БО протест «…как
304
Там же.
305
Городницкий Р. А. Савинков и Судебно-следственная комиссия по делу Азефа// Минувшее. М., 1995. Вып. 18. С. 233.
Но один из ведущих членов бывшей, азефовской БО — выехавший в 1910 году за границу Моисеенко — подписывать протест отказался, и в итоге он не был напечатан.
Савинков попытался возродить Боевую организацию — без особенного успеха. Но это уже за пределами нашей темы. Достаточно сказать, что после 1911 года история революционного террора в царской России закончилась.
Террористам было трудно. Трудно солдатам, чей командир оказался предателем.
Но был один человек, которому пришлось еще труднее, — жена предателя, мать его детей.
Азеф понимал, что его многолетней спутнице придется несладко. Несладко и в житейском отношении (едва ли ей продолжали выплачивать «цекистские» 125 рублей в месяц), и в психологическом. Осознать, что самый близкий тебе человек — негодяй, ужасно уже само по себе. Но не только в этом дело. Десять лет жизни Любови Григорьевны были связаны с партией социалистов-революционеров. Партия была ее «обществом», кланом, социумом. Можно представить себе степень охватившей ее неуверенности.
Еще 10 мая 1909 года она обратилась в новосозданную комиссию со следующим письмом:
«Мне известно, что в связи с делом Азефа среди товарищей по партии высказывались подозрения по поводу моей политической честности. Хотя мне определенных обвинений и не предъявлялось, тем не менее, с тем двусмысленным положением в партии, которое для меня сложилось, я не могу примириться ни как человек, ни как член партии, каковым я была и остаюсь. Выйти из этого положения я могу, лишь предоставив себя в распоряжение партийного суда. Ввиду этого прошу комиссию назначить форменное следствие надо мной и моей деятельностью» [306] .
306
ГА РФ. Ф. 1699. Оп. 1. Ед. хр. 30.
Сохранились еще три письма, написанные, видимо, через два года, в мае 1911 года. В первом бывшая (впрочем, брак не расторгнут) жена Азефа выражает беспокойство:
«…B заключении судебно-следственной комиссии я не нашла ни единого слова обо мне. Я еще раз обращаюсь с настоятельным требованием вынести то или иное решение обо мне» [307] .
Видимо, Любови Григорьевне объяснили: раз о вас ничего нет, то и тревожиться не о чем, вы перед партией чисты. Сказано же — никто не виноват. Но она не унимается:
307
Там же. Ед. хр. 27.
«…Подобное постановление, может быть, могло бы удовлетворить всякого другого члена партии, что, впрочем, тоже сомнительно, но по отношению ко мне оно, в силу хорошо известных обстоятельств, является крайне двусмысленным и неопределенным, только санкционируя то двусмысленное и неопределенное положение, которое создалось для меня в партии в последние два года. Искренне сожалею, что имела слабость посвятить вас в свою интимную жизнь» [308] .
Успокоившись, Любовь Григорьевна предлагает компромисс:
308
Там же. Ед. хр. 28.