Б-11
Шрифт:
Не тут-то было. Посмотрев через сорок минут от начала работы на то, что вышло из-под ее пальцев, Даша раздраженно стерла все до того тщательно выводимые черты лица. Есть такие горе-скульпторы, у которых в работах и портретное сходство есть, а сами скульптуры какие-то неживые, словно ваяли не человека, а мертвеца. Клиенты ценили Дашу за талант вдыхать жизнь в изображение уже умерших; но сейчас то, что выходило из-под ее пальцев, а ваяла Даша всегда только голыми руками, презирая резцы, даже мягкие, деревянные и пластиковые лопаточки, было мертвым.
Отставив на полку изуродованную ею же самой голову, Даша достала из шкафчика бокал и бутылку красного сухого вина, привезенного Максом из Италии и подаренного ей. Вино было не особо известно, какая-то коммуна Ризоли, но очень вкусным и ароматным. Еще одной особенностью Даши были обостренные с детства обоняние и чувство вкуса, компенсирующие с лихвой ее крохотную, в полдиоптрии, близорукость. Многие вина Даша не могла пить вовсе – это только кажется, что «ароматизаторы, идентичные натуральным» идентичны натуральным – для Даши они так явственно отдавали химией, что пить эту гадость она не могла себя заставить.
Плеснув вина в бокал, Даша посмотрела на свою любимую неразлучную парочку – балерину и терминатора.
– Наверно, я сегодня чересчур пьяна, чтобы работать – сообщила она им, хотя выпила-то всего ничего. – Надо спать, правильно? Вот что, прикорну-ка я здесь, на диванчике.
Она приглушила свет, взяла с полки верблюжий пледик и подушку – в мастерской она засыпала частенько, и забралась на глубокий, но неширокий диванчик, какие покупают для младших школьников или любимых крупных собак. Опустошила бокал, отставила его на тумбочку в изголовии, послала терминатору воздушный поцелуй… по телевизору Тилль Линдеманн пел о том, как ему плохо без какой-то женщины, с которой он, вроде как, и рядом, а на самом деле, очень далеко. Под эту песню Даша и заснула….
Через большое панорамное окно лился солнечный свет – какой-то по-зимнему неприятно яркий. Даша открыла глаза, и увидела сидящего в изножьи кровати Макса.
– Который час? – машинально спросила она.
– Полчетвертого ночи, – ответил тот.
– Какой ночи? – жмурясь от яркого света, сказала Даша. – Солнце светит прямо в глаз, день на дворе.
– Полярный день, – подтвердил Макс. – Теперь полгода солнце вообще не будет заходить.
Отчего-то информация о полярном дне не показалась Даше странной. Ее больше беспокоило другое:
– А как ты здесь оказался? Я тебе, вроде, ключей не давала…
– Ты дверь закрыть забыла, – сообщил Макс. – Я закрыл, когда входил, но вообще говоря – это неразумно.
– У меня голова совсем не варит после вчерашнего, – сказала Даша. – А вообще, с чего ты решил среди ночи в гости завалиться?
– Ночь – лучшее время для любви, – сообщил Макс, подходя к Даше. – Мы с тобой сколько вместе?
Даша не ответила. Она была напугана. Двигался Макс не так, как обычно. Как-то неправильно двигался.
– Думаешь, мне ничего не хочется? – говорил Макс. – Ты мне нравишься. Очень, очень нравишься. Я хочу тебя.
Речь Макса изменилась. Голос стал низким, в нем звучали какие-то шипящие нотки.
– Я еще не г-готова, – ответила Даша, чувствуя, что ее голос дрожит. Но теперь Макс не стал ей отвечать – просто схватил за плечи и стал целовать ее губы, щекоча их языком. Даша попыталась его оттолкнуть, но не тут-то было – вместо этого она сама повалилась на диванчик, а Макс навалился сверху, разрывая на ней ночную рубаху…
И тогда Даша, выбросив вперед руку, ударила Макса пальцами по лицу. На миг ей показалось, что под рукой не плоть, а глина, а потом она увидела, что ее пальцы, действительно, мнут плоть Макса как податливую глину, стирая с головы его лицо.
Упершись коленом в живот Макса, Даша все-таки оттолкнула его от себя. Макс, лицо которого превратилось в бесформенное месиво, отступил на два шага; при этом он продолжал расстегивать свою рубашку, а черты лица, сами по себе, изменились и приобрели сходство с Александром Филипповичем. Македонский улыбался:
– То, что мертво, умереть не может, – говорил он неестественно искривленным ртом. – то, что в аду, уже не боится кары. Igne Natura Renovatur Integra, потому, что плоть человека очищается огнем, как жертва на алтаре очищается солью…
Лицо Македонского было живым, причем с каждым мгновением все более живым; но под его рубахой Даша с ужасом увидела мертвую, гниющую плоть, изъеденную червями. Черви выползали из ран и вползали в прорехи плоти, и это зрелище вызвало у Даши тошноту. Понимая, что страшное существо вот-вот бросится на нее, чтобы завершить злодейство, Даша лихорадочно стала искать, чем бы защититься.
Она столкнула пустой бокал с тумбочки, но, к счастью, нащупала на ней забытую ранее глиняную чашку. Схватив ее, Даша распрямилась, как тетива, и швырнула чашку в голову Македонского. От удара голова раскололась пополам, как цветок, и в образовавшейся алой воронке Даша увидела множество острых, змеиных зубов.
Она закричала, и…
…и проснулась. В окно лился солнечный свет, по телевизору пел Элис Купер…
…заготовка головы Македонского стояла на полке, но ее словно пополам раскроили, и Даша сразу поняла, как: в глине увязла ее любимая чашка для чая…
Глава II: Одинокая могила
Несмотря на дурной сон, и все, что его сопровождало, Даша не отказалась от участия в экспедиции. Оставшееся до вылета время она потратила на то, чтобы сделать бюсты всех участников группы – это почему-то казалось ей важным. Не получились только Макс и Македонский, точнее, сама Даша не стала заканчивать ни того, ни другого, хотя дурные сны ее больше не беспокоили.
Перед самым отъездом Даша забежала к своей соседке, Маше Нефелимовой. Соседка была довольно странной, немного нелюдимой. Жила одна, и чем она занимается, Даша понятия не имела. Внешне она была того же типажа, что и Таня – высокая, атлетического сложения, с золотисто-русыми волосами, напоминавшими по цвету созревшие колосья.