Бабай
Шрифт:
Короче, он возвращался домой.
Пока Назару делали укол, чтобы сбить температуру, Валерия собрала его вещи в большой полиэтиленовый пакет с яркой рекламой очередного чудо-отбеливателя и вышла поговорить с врачихой из детского отделения.
– Правда, возможны осложнения. Сейчас шумы в сердце не прослушиваются, но… Вы меня понимаете? – доносился из коридора голос докторши. Валерия все время поддакивала, и Назар мог легко представить, как мать кивает с ликом исто верующей, что выслушивает наставления Христа, вдруг заговорившего с обложки религиозной брошюры.
Медсестра,
– Иду, ма! – Назар последний раз скользнул взглядом по игровой веранде: ее вид на этот раз не вызвал у него абсолютно никаких эмоций – он возвращался домой. К родителям. В свою собственную комнату.
И к Тому, Кто Стучит По Трубам…
Он повернулся, чтобы выйти из изолятора, навсегда покинув это «дурное место», через которое до него прошли сотни и сотни других детей, но в проходе между «кабинками» остановился, словно наткнувшись на некую невидимую преграду.
Его внезапно потянуло еще раз увидеть шестистрочие на тумбочном ящике, которое он обнаружил прошлой ночью. Потянуло так, что он даже не взялся сопротивляться этому странному порыву.
И вообще, существовало ли оно в действительности?
Ноги Назара, будто повинуясь кому-то другому, остановились перед нужной тумбочкой. Он выдвинул ящик и, еще до того, как стал читать, понял – что-то не так. Общий рисунок стихотворения неуловимо изменился. У Назара екнуло сердце, когда стала ясна причина этой внезапной метаморфозы.
Теперь шестистрочие читалось следующим образом:
Страшный бука приходилИ НАЗАРА утащилВозвратится монстр лохматыйИ задушит маму с папойНа ночь свет не выключайЗаберет ТЕБЯБАБАЙБАБАЙБАБАЙБуквы выглядели болезненно изломанными, как скрюченные артритом руки старика, плясали, мучительно укладываясь в слова и строчки. И были – сочно-малинового цвета, как тогда на стене в детской.
Нет, стихотворение не просто изменилось – оно продолжало меняться, формируясь во что-то иное прямо на глазах у Назара, во что-то отвратительное и злое, что носило имя…
– Назар, ты скоро там? – с легким удивлением позвала Валерия. – Я думала, кто-то станет волочь меня домой силой! – и громко рассмеялась, когда докторша что-то вполголоса добавила.
Назар пнул ящик ногой, задвигая на место, и побежал к выходу.
2
– О Боже, Назар, что ты делаешь? – Валерия застыла в дверях детской с маленьким подносом в руках, на котором пускала пар тарелка с порцией разогретой гречневой каши с тающим кусочком масла наверху и стоял стакан с теплым молоком.
Удивление на лице Валерии сменилось негодующим выражением:
– Ану, немедленно марш в постель! Я сказала, немедленно!
– Что там стряслось? –
– Только полюбуйся, что вытворяет этот паршивец, – ответила она, устанавливая поднос на письменный стол школьника, которому вскоре предстояло перейти в следующий класс.
В детской появился заинтересованный Михаил Левшиц.
– Я подумал… А что ты там делаешь? – удивленно спросил, увидев сына.
Назар все еще ползал по полу, вернее, выбирался из-под своей кровати. Причем с торца, где путь ему затрудняла спинка. Весь в пыли, раскрасневшийся и смущенно прячущий глаза от неловкости и досады, словно его застали за постыдным занятием. На щеках и в области висков уже обозначились первые признаки сыпи. Наконец он выбрался целиком, отряхнулся и быстро нырнул под одеяло.
Однако от взгляда Левшица не укрылось, что при этом Назар что-то постоянно сжимал в руке, а когда оказался в постели, та самая рука на миг скользнула под подушку.
– Еще один подобный номер, и я тебя накажу, – предупредил он Назара. Но сам про себя подумал, что у больного шалопая, должно быть, имелись более серьезные причины возиться под кроватью, чем обычное озорство. И все это крайне подозрительно.
– Хорошо, папа, – без возражений согласился Назар. И, как бы ставя точку на дальнейшем развитии темы, переключил все свое внимание на поднос, принесенный Валерией минуту назад.
– Вот и отлично, – фыркнул Левшиц-старший. Чересчур покладистые мальчишки могут дурачить своей покладистостью кого угодно, но не молодых отцов – по крайней мере, хорошо помнящих собственное детство. Парень определенно скрывает нечто, что его беспокоит. И явно не собирается ни с кем поделиться.
Прежде чем выйти из детской, Михаил Левшиц оглянулся. Жена помогала Назару устроить поднос на одеяле. Нет, он обязательно сегодня же заглянет под эту чертову кровать. Просто проверит. И что там пацан прячет под подушкой.
И откуда опять это странное чувство, будто бы…
Сидя уже перед телевизором, на экране которого мелькали вступительные титры какого-то сериала, он продолжал размышлять над поведением Назара. На первый взгляд, в общем-то, ничего особенного и не было. Взять, к примеру, то же ползание под кроватью. Однако все это начинало ему крепко не нравиться.
Может, из-за тех ощущений, что навевала на него детская комната? Или вспомнить хотя бы тот ночной кошмар… Ведь слишком уж многое стало вращаться вокруг некой неизвестной оси, постоянно ускользающей от внимания, но, похоже, влияющей на всю эту гравитацию в доме, не так ли?
Но главное – черт возьми! – что ничего конкретного, сплошные домыслы и смутный подсознательный дискомфорт, а логики не больше, чем в том гребаном сериале, что сейчас мельтешит по «ящику»: «Ты видела, какой у него был взгляд, когда он посмотрел на тебя, дорогая? Я так испугалась, думала, он кинется на тебя прямо там, при всех! – О, ты преувеличиваешь, Фелицио никогда бы этого не допустил… Поправь мне сзади воротник, дорогуша»… Или как там? – раздраженно поморщился Левшиц.