Бабочка
Шрифт:
— Благодарю тебя за твое желание прикоснуться ко мне, но никогда в жизни не притрагивайся к больному, не ешь и не пей из его посуды.
Я вижу лицо только одного прокаженного: у этого человека оказалось достаточно мужества показать свое лицо. На пороге стоял маленький человечек.
— Где этот парень? Тоссен и остальные хотят его видеть. Ведите его в Центр.
Жан Бесстрашный встает и говорит:
— Иди за мной.
Мы шагаем в ночи: четверо или пятеро впереди, я рядом с Жаном, остальные за нами. Через три минуты мы подходим к краю площади, немного освещенному лунным светом. Это
— Я Тоссен-корсиканец, а ты, наверное, Бабочка?
— Да.
— Слухи на каторге распространяются очень быстро. Куда ты девал ружье?
— Бросил его в реку.
— Где?
— Напротив больничной стены, в том месте, где мы ее перепрыгнули.
— Значит, его можно найти?
— Думаю, да — в этом месте неглубоко.
— А тебе откуда это известно?
— Я вошел в воду, чтобы перенести раненого товарища в лодку.
— Что с ним?
— Сломал ногу.
— Как вы его лечите?
— Наложили шину из веток.
— У него сильные боли?
— Да.
— Где он?
— В лодке.
— Ты сказал, что пришел за помощью. За какой помощью?
— Мне нужна лодка.
— Хочешь, чтобы мы дали тебе лодку?
— Да. Я заплачу.
— Хорошо, я продам тебе свою — это замечательная лодка. Совершенно новая, я угнал ее на прошлой неделе в Албине. Это не лодка, а настоящий покоритель океанов. Там не хватает только дна, но его мы поставим за два часа. В ней все, что нужно: руль, деревянная мачта, багор длиной в четыре метра, новый парус. Сколько ты предлагаешь?
— Назови цену ты, я не знаю, сколько такая вещь стоит.
— Три тысячи франков, если у тебя водятся такие деньги. Если нет, принеси ружье, и в обмен на него я дам тебе лодку.
— Нет, я предпочитаю платить.
— Хорошо, дело сделано. Клоп, подай кофе.
«Клоп» — карлик, который пришел за мной — подходит к полке над камином, берет новый блестящий котелок, вливает в него что-то из бутыли и ставит котелок на огонь. Через минуту он снимает котелок с огня и разливает кофе по чашкам, которые стоят возле камней. Тоссен нагибается и передает чашки тем, кто стоит позади него. Клоп подает и мне чашку, говоря:
— Пей без страха. Эта чашка предназначена для гостей. Ни один из больных ею не пользуется.
Я, беру чашку и пью, потом ставлю ее на колено. И тут я замечаю, что к чашке прилеплен палец. Не могу сообразить, в чем дело, но тут слышится голос «Клопа»:
— Смотри, снова потерял палец! Куда, черт побери, он провалился?
— Вот он, — говорю я и киваю в сторону чашки.
Клоп отрывает палец, бросает его в огонь и возвращает мне чашку, говоря:
— Ты можешь пить, — у меня сухая проказа. Я распадаюсь на части, но не гнию. Я не заразен.
До
— Тебе придется провести здесь весь день. Вечером будет отлив. Предупреди своих друзей и раненого внесите в хижину. Лодку потопите. Никто не сможет тебе помочь, и ты, конечно, понимаешь почему.
Я возвращаюсь к своим друзьям. Мы берем Кложе и переносим его в одну из хибарок. Через час все вынутые из лодки вещи аккуратно сложены. Клоп просит подарить ему лодку и одно из весел. Я дарю это ему, и он отправляется топить лодку в одном ему известном месте. Ночь проходит быстро. Все трое, мы лежим в одной из хижин на совершенно новых одеялах, которые прислал нам Тоссен. Они были завернуты в толстую бумагу. Мы растянулись на одеялах, и я рассказываю Кложе и Матурету обо всем, что произошло с момента нашего прибытия на остров и о сделке с Тоссеном. У Кложе с языка срывается глупость:
— Побег, стало быть, обойдется нам в шесть тысяч франков. Я дам тебе половину, Бабочка. У меня есть как раз три тысячи.
— Мы здесь не для армянских расчетов. Пока у меня есть деньги, плачу я. А потом посмотрим.
К хижине не приближается ни один прокаженный. С рассветом приходит Тоссен:
— Доброе утро, вы можете спокойно выходить. Никто не станет вам мешать. Видите белый платок на кокосовой пальме? Это признак того, что на горизонте ничего не видно. Если наблюдатель заметит опасность, он спустится и предупредит. А пока, если хотите, можете нарвать папайи и есть их.
Я напоминаю ему:
— А что со дном лодки?
— Мы его сделаем из двери. Там тяжелое дерево. Из двух досок сделаем дно. Ночью мы поднимали лодку на сушу. Пойдем посмотрим.
Мы идем. Это отличная лодка длиной в пять метров, совершенно новая, с двумя скамейками, в одной из которых проделано отверстие для мачты. Мы с Матуретом с трудом переворачиваем тяжелую мачту. Парус и канаты тоже совершенно новые. К бортам прикреплены кольца для связывания грузов. В полдень мы приступаем к работе и прочно прикрепляем дно лодки с помощью длинных винтов и четырех гвоздей, что были у меня.
Поодаль стоят полукругом прокаженные и молча следят за нашей работой. Тоссен говорит нам, что делать, и мы в точности выполняем его указания. На лице Тоссена нет ни одной раны, и оно кажется нормальным, но, когда он говорит, движется только левая половина лица. У него сухая проказа. Грудь и правая рука парализованы, а в скором будущем перестанет, наверно, двигаться и правая нога. Правый глаз будто остекленел.
Я не называю настоящих имен этих несчастных, чтобы люди, которые еще помнят их, не узнали того, как они заживо гнили.
Кроме Тоссена, никто из других обитателей острова с нами не разговаривает. Только однажды, когда я отправился за несколькими петлями, которые они вырвали из двери поликлиники, один из них сказал:
— Не трогай петли. Я порезался, вырывая их, и на одной осталась кровь.
Он облил петлю ромом и дважды провел над огнем.
— Теперь можешь спокойно до нее дотронуться.
Однажды, во время работы, Тоссен попросил одного из прокаженных рассказать, куда и как мы должны плыть дальше, чтобы не быть пойманными.