Бабушка
Шрифт:
– Да ведь это же настоящая змея!... — покачал головой один из помольщиков. — Кто возьмет себе в жены Люцию, тому не страшен гнев божий: он и без того будет наказан на всю жизнь.
– Больше всех жалко мне Кристлу . . . Что-то с ней станется... — сказала бабушка.
– Что ж, девушка поплачет, да и утешится, — пан отец зажмурил один глаз. — Парню хуже придется.
– Само собой, кто против воли идет в солдаты, тому трудно спервоначалу, а там гляди и привыкнет. Я-то хорошо знаю, пан отец, как это бывает. Моему покойному Иржи — вечная ему память! — куда как худо пришлось, да и мне с ним заодно.
– Что, Манча, проголодалась? — спросил мельник, когда дочь с ним поздоровалась.
– Конечно, тятенька, все голодные, ведь никто не обедал, — отвечала девочка.
– Скажи еще, что у тебя маковой росинки во рту не было? А куда же делись пироги, краюха хлеба и сушеные фрукты в придачу? — пан отец завертел табакеркой и прищурил глаз.
– Ну, отец, какой же это обед, — засмеялась девочка.
– Столько миль отмахать да день-деньской учиться, как тут не проголодаться, правда, дети? — улыбнулась бабушка и, сунув веретено под мышку, добавила: — Идемте же поскорей, а то как бы вы не умерли с голоду!
Все пожелали друг другу доброй ночи. Манчинка напомнила Барунке, что завтра утром она опять будет дожидаться их на мосту, и побежала вслед за матерью на мельницу. Барунка взяла бабушку за руку.
– Ну, рассказывайте, что там у вас было, чему учили в школе, как вы себя вели? ... — расспрашивала бабушка по дороге.
– Бабушка, бабушка, я — Bankaufser, — затараторил Ян, прыгая на одной ноге.
– Это что ж такое? — спросила бабушка.
– Знаете, бабушка, крайний в ряду должен следить за поведением всех, кто сидит с ним на одной скамейке, а если кто шалит, того записывать, — пояснила Барунка.
– По-нашему, кажись, такого ученика называют наблюдателем; только им ведь всегда делают самого послушного и примерного ученика. Не мог же пан учитель сразу поставить Яна в наблюдатели!
— Вот Копрживов Тоник и упрекал нас, когда мы шли из школы, что, не будь мы Прошковы, учитель не носился бы так с нами, — жаловалась Барунка.
— Ну, это вздор, — возразила бабушка, — пан учитель не будет давать вам поблажки: заслужите — накажет наравне с Тоником. А сделал он это для того, чтобы вы привыкали к самостоятельности, охотнее ходили в школу и старались быть хорошими учениками ... А чему вас там учили?
— Мы писали под диктовку, — ответила Барунка и мальчики в один голос.
— Как это так?!
— Учитель читал нам вслух по книге, а мы писали, а потом переводили с немецкого на чешский и с чешского на немецкий.
— Что ж, разве есть дети, которые понимают по-немецки? — удивилась бабушка, желая знать все школьные дела, несмотря на то, что на этот счет у нее уже было свое мнение.
— Ох, бабушка, никто не понимает, только мы одни, и
— Но как же они его выучат, коли ни аза не смыслят в немецком?
— Их и наказывают за то, что не смыслят: учитель ставит палочки в черной книге, выводит к доске, а иногда и по рукам бьет. Сегодня у черной доски стояла бы старостова Анина, с которой я сижу рядом. Она еще ни разу не написала немецкой диктовки. В перемену, когда мы гуляли возле школы, она жаловалась, что все равно никогда не сумеет приготовить урок, со страху она даже ничего не ела. Я ей потом все написала, и она дала мне две гомолки ( небольшой сухой сыр круглой формы).
— Тебе не следовало брать, — сказала бабушка.
— Я и не хотела, да Анина сказала, что у нее осталось еще две; она так рада была, что я написала урок, и обещала каждый день приносить мне чего-нибудь, если я буду помогать ей в немецком. Почему же мне не помочь, правда, бабушка?
— Помогать-помогай, но уроков за нее не делай, не то она никогда не выучится.
— Так что ж из того? Ей и не нужно. Мы учим немецкий только затем, что так хочет учитель.
— Он потому этого хочет, чтобы из вас вышел толк. Чем больше будете знать, тем легче будет вам пробить себе дорогу. А немецкая речь пригодится: видите, вот я даже с вашим отцом поговорить не могу.
— Но ведь папенька вас понимает, и вы его тоже, хоть и не знаете немецкого. В Жличе говорят только по-чешски, значит Анине вовсе не надо знать немецкого. Она сказала, что, стоит только пожить у немцев, сразу научишься. Но учитель думает иначе . . . Ох, голубчик бабушка! Никому неохота учиться писать немецкую диктовку, это так трудно. Вот если бы чешскую — дело бы сразу пошло, как по маслу.
— Ну, вы еще малы рассуждать; слушайтесь и учитесь усердно. Что, мальчики хорошо себя вели?
— Да… Только Яник, когда учитель вышел из класса, начал с другими ребятами прыгать по скамейкам. Но я ему сказала:
— Ты мне сказала?... Ты сказала?!... Я сам перестал, когда услышал, что учитель идет!
— Хорошенькие дела, нечего сказать! Должен смотреть за другими, а сам шалишь. Как же это так? ... — удивлялась бабушка.
— Ах, бабушка, — подал голос Вилем, который не вмешивался до сих пор в разговор и показывал Адельке большой кусок солодкового корня и листик сусального золота, купленные за крейцер у другого мальчика. — Ах бабушка, если б вы знали, какие озорные мальчишки есть в школе, вы бы прямо ужаснулись! . . . Скачут по скамейкам, дерутся, а наблюдатели с ними заодно.
— Царь ты мой небесный! Что ж учитель-то смотрит?
— Они это делают, когда учитель уходит. А как ему прийти, все живо займут свои места, положат руки на парты и сидят тихо-тихо.
— Экие сорванцы! — вздохнула бабушка.
— А девчонки в куклы играют, я сам видал, — ябедничал Ян.
— Все вы хороши. Учителю надо иметь ангельское терпение, — заключила бабушка.
Долго еще дети рассказывали о школе, о дороге туда и обратно: ведь это было их первое путешествие, и они так гордились своей самостоятельностью, будто побывали в Париже.