Баламут
Шрифт:
Последняя фраза заставила женщину потемнеть взглядом, и я постарался вернуть ее настроение в норму:
— Лар, ты меня смущаешь: в моем возрасте признания в любви страшно кружат голову!
— Какой же ты все-таки Баламут… — мягко улыбнулась она, и тут я начал разговор, который меня слегка пугал:
— А если серьезно, то слово «беззаветно» согрело душу в разы сильнее, чем «люблю». Ведь это определение используют только те, кто ценит не власть, связи, внешность, подвязанный язык и так далее, а Личность.
— Так, стоп! Если я правильно поняла, то ты хочешь
Я поймал ее взгляд и медленно кивнул:
— Да. И мне эти изменения кажутся фантастически красивыми. Но я привык к ним с детства, а тебя они могут шокировать. Постарайся этого не показать, ладно? А то матушка тебя любит и… хм… не те чувства в твоих глазах сделают ей больно.
— Спасибо за предупреждение, но для меня самое главное, что она жива! — твердо сказала Шахова, потом задумчиво склонила голову к плечу и как-то странно прищурилась: — Безумно красивая, говоришь?
— Да.
— Это поможет. В смысле, я буду смотреть на нее твоими глазами…
…Не знаю, как Лариса Яковлевна ломала свое сознание для того, чтобы «смотреть моими глазами», но свое обещание она выполнила в полной мере. Правда, не сразу: увидев подругу юности с порога ее кабинета, Язва как-то по-девичьи взвизгнула, метнулась к матушке, заключила ее в объятия и заплакала от счастья. Зато через несколько минут, наревевшись всласть, расцепила «захват», попросила не менее зареванную подругу отпустить ее «буквально на секундочку», сделала шаг назад, оглядела ее с ног до головы и восторженно выдохнула:
— Оль, Баламут был прав: ты умопомрачительно красива!
— Нашла, кому верить… — сварливо пробурчала матушка, но одарила меня взглядом, полным благодарности и любви.
— Ага, нашла! — подтвердила Шахова. — Твой сын — не только настоящий мужчина, но и чудо, каких хрен найдешь! Но об этом мы с тобой пошепчемся не при нем.
— Пошепчетесь… — подтвердил я. — Но не сразу: мам, мы тут сцепились со спецгруппой корхов, и не очень удачно. Я поставил Язву на ноги, но в меру своих возможностей. Так что ей надо к Степановне. И еще: Лариса начала мутировать. Я загнал процесс в нужное русло и поддерживал всю дорогу, но…
— Поняла. Дальше можешь не объяснять. Где тебя искать? — мгновенно переключившись в боевой режим, отрывисто протараторила она, вцепилась в руку Язвы и потащила подругу к двери.
— В мастерской у отца или в зале заседаний Совета. Возникла проблема, требующая решения. Закончите осмотр — приходите.
Женщины исчезли из кабинета буквально через две секунды, а за ними последовал и я. Только пошел в другую сторону, добрался до лестницы, спустился на два этажа ниже и вскоре добрался до оружейного блока.
Папа оказался на месте. Причем в компании деда — полировал новенький тычковый нож, слабо светящийся под взором.
На мое появление взрослые отреагировали в привычном ключе: первый попытался раздробить мне плечо, а второй чуть не переломал ребра. Впрочем, мое ни разу не праздничное настроение
Вот я и рассказал. Во всех подробностях. А где-то минут через двадцать повторил еще раз. Но всему Совету, экстренно собравшемуся в зале заседаний. Ближе к финалу этого «подхода» в помещение бесшумно просочились мама с Ларой и тихонечко опустились в кресла самого заднего ряда. Я порадовался тому, что «внешницу» никто не заметил, закончил излагать свои выводы и вздохнул:
— В общем, оставлять эту дрянь в руках корхов просто нельзя, а соваться на Ту Сторону, понимая, какой бардак там сейчас творится, стремно.
— Пойдем. Всем боевым крылом. Выход в семнадцать ноль-ноль… — заявил Генрих Оттович, когда-то являвшийся заместителем начальника НИИБ, а за время самоизоляции «доросший» до должности председателя Совета и с тех пор никому ее не уступавший. — Игорь Святославович, готовьте изделия по списку два-ноль!
Я о таком списке даже не слышал, но по реакции батюшки понял, что затевается что-то очень серьезное. И не ошибся: члены Совета, включившиеся в работу без раскачки, за считанные минуты распределили обязанности и чуть было не рванули заниматься подготовкой, но заметили Шахову и затормозили.
— Подруга. Своя. На клятве. Пришла с Баламутом. Уйдет с ним же… — отрывисто доложила матушка, и народ повернулся ко мне, а я повторил самое главное:
— Она своя. Ручаюсь.
Этого хватило бы за глаза, но Лара этого не знала, поэтому набычилась:
— Я должна Ольге несколько жизней еще с юности, а Баламуту задолжала сегодня, поэтому готова дать любые клятвы и… до того, как уйти, пойду с ним и с вами на Ту Сторону!
— Ценю ваш порыв, но не думаю, что это хорошая идея… — вежливо, но непреклонно заявил дед.
Я был уверен, что женщина упрется, как в прошлый раз, и еще раз обозначит свою позицию, но на эту реплику ответила мама:
— Борисыч, идея действительно отвратительная, но если вы возьмете с собой Баламута, то Язва по любому отправляется с ним. Если нет — останется. Ибо зарубилась с корхами, будучи на начальном этапе мутации, получила десяток серьезных ранений и выжила только благодаря вливанию Сути этого дурня, а значит, пойдет вразнос, если он не доведет процесс до логического завершения.
Услышав слово «Суть», я невольно сглотнул, ибо у нас, на Базе, этим словом называли жизненную силу одаренного и считали, что ее количество конечно, а потери не восстанавливаются. Пока дед выяснял, с чего матушка взяла, что я пошел на такой риск, закрыл глаза, прислушался к ощущениям в ядре, погонял Силу по магистральным каналам, не нашел даже тени каких-либо отклонений и уставился на родительницу. А когда она посмотрела на меня, вопросительно выгнул бровь — мол, ты в этом уверена? — увидел подтверждающее шевеление ресниц и озадаченно почесал затылок.