Балаустион
Шрифт:
Голос Пирра звучал, словно колокол, ударяя по слуху, по нервам, находя отзвук в каждом сердце.
– И вы, дорогие сограждане, вы знаете, что ваш царь невиновен, что он любит вас всех и мечтает вернуться в милый город и встать, как и прежде, с доблестью и честью, с мечом и щитом на страже родных очагов! Так услышьте же, лакедемоняне: очень скоро ваше мужество понадобится нам снова. Через двадцать дней, двадцать третьего посидеона, состоится заседание синедриона геронтов, на котором будет решаться судьба государя Павсания, моего отца. Вашего отца, доблестные дорийцы! И если вы любите его, если вы хотите, чтобы
Площадь взорвалась.
– Придем! Хотим Павсания!
– Слава Пирру, слава! Хей!
– Ур-ра-а!
– За правое дело!
– Долгие лета Эврипонтидам!
– Пирра – в цари!
И даже:
– Долой Агиадов! – этот одинокий вопль вызвал судорожную команду со стороны Леотихида и лихорадочную активность нескольких ринувшихся в толпу «белых плащей».
Пирр, стоя на возвышении, видел все это: и жалкую своей немногочисленностью кучку противников, и затопившее площадь бушующее море граждан. Его сторонников, его подданных, его солдат. Сын Павсания впитывал их горящие взгляды, их надежду, их голоса – и выпрямился, став как будто выше ростом, расправил широкие плечи, и вновь загрохотал, как набат:
– Великая благодарность вам за поддержку, граждане Лакедемона! Ибо это есть истинное мужество – не бояться быть свободным в наше время!
«Великая Афина-Сотейра, что там говорил полемарх про горячую кровь и мочу, бьющую в голову?» – подумал Леонтиск со страхом и в то же время с восторгом, мурашками побежавшим по позвоночнику.
– Во времена, когда в нашем городе, цитадели воинской чести, принимают ахеян, врагов извечных и вероломных. Когда в Спарте правят не цари, не эфоры, а приехавшие из заморья римляне и македонцы – «повелители мира»!!!
Последняя фраза была подобна визгу пилы, скользнувшей по стали, – столько ненависти в ней прозвучало.
– Побойся богов, молодой человек! – негромким дрожащим голосом произнес за спиной царевича геронт Полибот. – Ты погубишь себя!
Пирр продолжал, не слушая его, не замечая, как «белые плащи» обтекают трибуну, окружая ее со всех сторон.
– Лакедемон не был побежден иноземцами – ни Риму, ни македонцам этим не похвастать. Так почему же мы терпим их надменность, почему принимаем их патронат, почему допускаем их вмешательство в наши государственные и общественные дела?
Мимо Леонтиска к трибуне быстро прошли, почти пробежали Эпименид и стратег Никомах, благообразный муж лет пятидесяти с благородным, исполненным достоинства обликом и спокойными глазами.
– У нас достаточно мудрости, чтобы самостоятельно вести любые переговоры, и достаточно силы, чтобы самостоятельно наказывать своих врагов! Граждане, верните в город царя-Эврипонтида, и вы увидите разницу…
– Приказываю тебе замолчать! – раздался яростный голос от правого края трибуны. Тысячи глаз изумленно уставились на бледного, едва сдерживающего себя Леотихида. За его спиной с решительными лицами стояли одетые в белое Полиад и Арсиона.
– Пирр Эврипонтид, немедленно спустись с трибуны и ступай прочь, иначе данной мне властью я арестую тебя по обвинению в изменнических речах!
Пирр замолчал, молча посмотрел
Отсмеявшись, Пирр упер руки в пояс и отчетливо проговорил, сверля младшего Агиада насмешливым взглядом:
– Ну что ж, господин рыжая крыса, арестуй меня, если сможешь!
Поджав губы, Леотихид резко повернулся к «белым плащам», обособленной группой стоявшим чуть позади двух лохагов.
– О-о! сейчас, чую, будет драчка! – возбужденно проурчал Эвполид слева от Леонтиска и начал раздвигать впередистоящих. Однако в этот миг, не успел еще Леотихид отдать роковой команды, как над головами раздался надрывный вопль:
– За Эврипонтидов! Бе-ей! Долой Агиадов!
Что тут началось! Толпа, доведенная до накала речью Пирра, повиновалась импульсивно, мгновенно, жутко, бросившись на опешивших «белых плащей» ужасной тысячерукой гидрой. Воздух разорвали яростные крики:
– Подонки, предатели!
– Смер-рть!
– Бей римских лизоблюдов!
– Рыжего держи, Рыжего!
– И шлюху его!
– В реку их! В реку!
– Смерть Агиадам! Смерть ахейцам! Да здравствует Пирр Эврипонтид!
Стоявших поодиночке стражников смели в мгновенье ока, белые плащи замелькали под беспощадными ногами топчущей их владельцев толпы. Схватка кипела только в том месте, где стоял сам Леотихид и основные силы стражи. Встав кольцом, «белые плащи» мечами в ножнах и древками копий отмахивались от озверевших сограждан, остервенело атаковавших их кулаками, палками и камнями. Кое-где в толпе блеснули клинки: хотя в общественные собрания было запрещено приходить с оружием, в Спарте, где девять из десяти граждан никогда не расставались с мечом, этот запрет часто игнорировался.
– Прекратить! Прекратить! – яростно орал Леотихид, над волнующимся морем голов был виден только роскошный алый султан его шлема.
– Хоп-ля-ля! – гикнул Эвполид и умчался вперед, горя желанием принять участие в свалке. Леонтиск крикнул было ему вслед, но видя, что друг не слышит, махнул рукой и принялся пробираться к трибуне. В возбужденной, орущей и хаотично двигающейся людской массе сделать это было непросто, но благодаря упорству и ловкости, а также относительной близости цели, сыну стратега удалось достаточно быстро достигнуть ведущих на возвышение ступеней. Ион все еще сидел на них и лихорадочно что-то писал на своих дощечках.
– Сумасшедший! – бросил на ходу афинянин, но Ион даже не поднял головы.
Пирр все еще стоял на трибуне. Возле него, что-то возбужденно говоря, находились Эпименид и Никомах. С другой стороны, размахивая руками, что-то кричал Лих. Царевич, казалось, их не слышал, его взгляд был прикован к царящему на агоре хаосу, а лицо выражало… изумление? удовлетворение? восторг? Леонтиск затруднился бы дать точное определение. Уже приблизившись к окружавшей царевича группе, он боковым зрением заметил бледного, застывшего с прижатыми к вискам ладонями геронта Полибота.