Балаустион
Шрифт:
Но и эти незначительные движения лицевых мускулов подчиненного не остались незамеченными лохагом.
– В чем дело, эномотарх? – проследив за взглядом Антикрата, офицер резко обернулся.
Так Леонтиск впервые столкнулся с Ламахом, впоследствии полководцем прославленным и легендарным. Ранее, несмотря на то, что всю сознательную жизнь прожил в Спарте, афинянин никогда не встречал этого человека. Быть может, потому, что тот служил в Священной море еще когда Леонтиск был зеленым юнцом.
На вид Ламаху было лет сорок с небольшим. Подтянутая, ладно
– Что происходит? – сухо спросил лохаг. Узнав одного из воинов, сопровождавших злополучных беглецов, он обратился к нему. – Аристагор?
– Командир приказал сопроводить их к тебе, господин лохаг. Вернее, к… – охранник неуверенно поглядел на Антикрата.
– Неужели? – офицер повернулся к эномотарху. – Происходит что-то особенное, не так ли, эномотарх Антикрат?
– Э-э… – Антикрат решительно не находил, что ответить. – Не могу знать, господин лохаг.
«Но догадываюсь», – говорил его мрачный взгляд.
– За ними гнались римляне, вот мы и решили, вернее, наш командир решил… – начал объяснять Пойкил, но Ламах взмахом руки оборвал его.
– Спасибо, рядовой. Можете идти. Оба. Вы дело сделали, остальное мы узнаем без вас. И ты, эномотарх, тоже вернись на пост. Я позову тебя, если понадобится.
Оба охранника отдали честь и удалились. По тому, как поспешно они это сделали, Леонтиск понял, что лохаг Ламах пользуется весьма специфической славой. Антикрат отошел столь же быстро, хоть и не так охотно. Глянув на Энета, афинянин удивился выражению беззаботного спокойствия, написанному на лице друга. Похоже, здоровяк считал, что все трудности позади. Ненормальный!
– Итак, молодые люди, у вас есть ровно тридцать слов, чтобы описать, в чем дело, – зловеще проговорил лохаг.
Леонтиска покоробил этот уничижительный прием: его обычно использовали учителя в агеле, чтобы приучить воспитанников коротко и ясно излагать свою мысль. Что он о себе вообразил, этот человек? Они – не кто-нибудь, а «спутники» самого Пирра Эврипонтида.
Однако обиду пришлось проглотить. Сжато, стараясь не считать по детской привычке слова, молодой афинянин рассказал, что произошло. Ламах слушал молча, сверля его тяжелым взглядом.
– Итак, вы воспротивились законной попытке именитых иноземцев исполнить постановление эфора. Нанесли ущерб здоровью одного из этих иноземцев, – слова лохага падали как камни в медный щит.
Последние надежды Леонтиска на благополучное разрешение приключения улетучились. «Интересно, он сразу прикажет отвести нас к римлянам, или сначала подвергнет наказанию? – с тоской подумал он. – Плети… подземелье… что еще можно придумать, чтобы показать римлянам, что Священная Мора не имеет к случившемуся никакого отношения? А может, он велит Антикрату…»
– Напали на солдата Священной Моры, стоящего на посту. Нанесли ущерб имуществу государства Спартанского…
«Ладно, пусть будет подземелье. Опыт, клянусь богами, уже имеется. Все равно царевич нас вытащит. Рано или поздно».
– Вовлекли в преступление нескольких военнослужащих Священной Моры и собирались вовлечь еще как минимум одного, – лохаг напоминал судью, зачитывающего приговор. В какой-то степени так оно и было.
«Жаль Корониду, – внезапно вспомнил о девушке Леонтиск. – Опять я обманул ее, обещал придти, а сам…»
– Все эти поступки возмутительны и совершенно недопустимы, – продолжал Ламах. – Вас ждет армейский трибунал и суровое наказание. Вы, надеюсь, это понимаете?
– Да, господин лохаг! – хором ответили «спутники». Леонтиск вздохнул. – Мы готовы принять наказание, каким бы оно ни было.
– Каким бы оно ни было! – передразнил лохаг. – Тебя, афинянин, изгонят из города без права когда-либо вернуться. А ты, здоровячок, скорее всего, навсегда попрощаешься с военной службой и будешь зарабатывать на жизнь, куя подковы или таская тюки с кораблей на пристань. Вот чего вы добились своим ребяческим поведением.
Друзья стояли перед офицером. Бледные, растерянные и подавленные.
– И ради чего все это? – Ламах поджал губы, скрестил руки на груди. – Всего лишь желая досадить римлянам? И это стремление стоит того, чтобы поставить крест на всей дальнейшей жизни? Как это называется? Глупость? Щенячье бунтарство?
– Нет, господин лохаг, – Леонтиск поднял голову, чувствуя, как кровь прихлынула к щекам. – Это называется ненависть.
Ламах поглядел на него, долго и пронзительно. Затем кивнул каким-то своим мыслям и тихо проговорил:
– Хорошо, идите.
– Что? – Леонтиск не поверил ушам.
– Эномотарх!
Антикрат подошел, с тревогой переводя взгляд с друзей на начальника.
– Проводишь своих товарищей до боковых ворот. Так, чтобы никто не видел.
– Слушаюсь, господин лохаг! – Антикрат и не пытался сдержать служебное рвение.
Леонтиск, от изумления забывший закрыть рот, вытаращился на Ламаха. В серых глазах больше не было льда.
– Благодарности не надо, солдаты, – улыбка тенью скользнула по серым губам. – Служите Элладе, и вредите ее врагам.
С этим лохаг повернулся спиной и не спеша пошел прочь по коридору.
Немного спустя, уже шагая за Антикратом по мозаичному полу открытой галереи, Леонтиск, оглянувшись на охраняющих справа и слева солдат Священной Моры, тихо спросил у идущего рядом Энета:
– Ты что-нибудь понял?
– А, чего там, – пожал тот литыми плечами. – Я знал, что все закончится ладно.
– Сто тысяч демонов! – прошипел Леотихид. – Уже без четверти полдень! Где этот мерзавец Полиад? Я велел ему доложить, когда афиненок появится из Персики и пойдет к месту свидания.