Балканы. Дракула
Шрифт:
Хадживат некоторое время пел, аккомпанируя себе на лютне, но вскоре принялся озабоченно поглядывать вверх. Ни принцессы, ни Карагёза видно не было. Зрители начали посмеиваться. Хадживат попробовал подняться по веревке, но тут из окна высунулась рука Карагёза и втянула веревку в комнату. Хадживат в ужасе вцепился в свою остроконечную бородку и заметался у подножия башни.
Пока он там бегал, за ширмой из белоснежной просвечивающей бумаги (ибо османский театр был театром теней) сменились декорации, и глазам зрителей предстали покои Будур, большую часть которых занимала огромная кровать. Покои освещались весьма скудно,
Мехмед неожиданно толкнул Влада острым локтем в бок.
— Я знаю одну такую башню, — прошептал он ему на ухо.
— В Манисе? — шепнул в ответ Влад.
На мысли о Манисе его навел черный камень, из которого была сложена башня. Но принц отрицательно покачал головой.
— Здесь, в Эдирне. Недалеко, в паре лиг за городом.
— И что, там тоже живет прекрасная Будур?
Но тут на них зашикали посетители кофейни, и Мехмед только многозначительно поиграл бровями.
Дождавшись конца представления (Карагёз спустился по веревке вместе с принцессой, причем Будур нежно обвивала прелестными ручками его шею, а Хадживат сидел на земле и рвал волосы из бороды), Мехмед и Влад расплатились и вышли на улицу.
Был прекрасный весенний вечер. Над крышами Эдирне уже сгущались сумерки, но отблески заходящего солнца играли на позолоченных куполах Мечети Трех Балконов — Юч Шерефели. В воздухе был разлит аромат шафрана, бледно-сиреневые цветы которого в изобилии росли между домами.
— Так кто живет в той башне, о которой ты вспомнил во время спектакля? — небрежно спросил Влад, не подозревая, что этот разговор станет камешком, которому предстоит столкнуть лавину событий в ущелье его судьбы. — Тоже какая-нибудь черкешенка с полной и упругой грудью, а?
— Если честно, я не знаю, — признался Мехмед. — Я эту башню видел только издалека, когда на охоту ездил. Давно, года два назад. Забыл уже про нее. А сейчас вот посмотрел на Карагёза — и вспомнил.
— Так чего же мы ждем? — подмигнул другу Влад. — Отправимся туда, да и посмотрим, кто живет в загадочной башне.
В пятнадцать лет кровь горяча, а в голове — ветер. Друзья с легкостью изменили свои планы на вечер (которых, если честно, у них и не было — они хотели просто весело провести время) и оседлали своих лошадей, привязанных к высокому деревянному столбу.
В Эдирне в ту пору действовал строгий закон, запрещавший ездить по улицам города верхом для собственного удовольствия. Городская стража могла остановить любого всадника и потребовать предъявить фирман, подписанный великим визирем. Если же такого фирмана у всадника не было, у него могли с полным основанием отобрать коня. Поэтому-то в столице османов и не наблюдалось большого количества всадников — особенно в дни войны, когда кавалеристы-сипахи (которым разрешения не требовалось) находились далеко от города.
Но у принца Мехмеда, разумеется, фирман имелся. Причем подписан не визирем, а самим султаном. Да если б его и не было — принца в столице прекрасно знали в лицо.
Поэтому друзей никто
Мчащиеся бешеным галопом кони пронеслись сквозь холодную тень, падавшую от построенной на высоком холме мечети Мурадийе. Обычно рядом с мечетью всегда толпился народ — кто-то приходил послушать святого шейха, жившего в текке неподалеку, кто-то — посмотреть на знаменитых кружащихся дервишей, последователей великого учителя Руми. Дервиши обитали в большом, красиво отделанном синей терракотой здании, стоявшем в глубине лимонной рощи.
Но сейчас ни у монументального куба Мурадийе, ни на вытоптанной площадке перед рощей дервишей не было ни души. Джума — день, когда после полуденного намаза правоверные предавались отдыху, отгоняя прочь все заботы и тягостные помыслы. Для этого даже существовало специальное слово — кейф. По словам Гюрани-эфенди, в мусульманском раю все праведники вечно находятся в состоянии кейфа — вдобавок каждому прислуживают семьдесят две гурии, потупляющие взоры, большеглазые, подобные оберегаемому яйцу.
— А что такое — оберегаемое яйцо? — не вытерпел Раду и тут же получил палкой по плечам. Перебивать наставника воспитанникам запрещалось.
— Это значит, что они белокожи, словно яичная скорлупа, и утонченны, — снизошел до ответа Молла Гюрани. — Гурии в раю — словно рубины и кораллы. Человек взглянет на лицо гурии и увидит собственное отражение в ее щеке яснее, чем отражение в зеркале.
Раду его слова не особенно впечатлили — он вообще не проявлял интереса к девочкам, — а вот Влад задумался, пытаясь представить себе девушку с такой внешностью. Но потом ему пришло в голову, что Гюрани-эфенди специально соблазняет их с братом, чтобы они перешли в мусульманскую веру. Мехмеду, например, он такого не рассказывал — да и что особенного могло удивить в магометанском раю принца, еще недавно обладавшего гаремом из трехсот девушек?
Обогнув холм, дорога полого спускалась к виноградникам, тянувшимся по берегам реки Тунцы . Когда-то здесь в смертельной схватке сошлись легионы Рима и переправившиеся через Дунай орды готов. Готы победили, и их триумф стал началом конца империи, полтысячелетия державшей мир в своих железных когтях.
Принц придержал своего коня и гарцевал на зеленом, усеянном ромашками склоне.
— Вон там, — он вытянул руку, показывая на другой берег Тунцы. — Видишь башню?
Влад взглянул в том направлении и увидел.
Из бело-розовой пены яблоневых садов поднимался к небу массивный цилиндр, сложенный из темно-серого — казавшегося на закате почти черным — камня. Он был так похож на колдовскую башню, которую друзья только что видели на представлении театра теней, что Влад даже мотнул головой, чтобы прогнать наваждение.
— Ее называют Башня Молчания, — добавил Мехмед. — Но это все, что я про нее знаю.
Он с гиканьем ударил своего коня пятками и унесся вниз по склону. Наездником принц был превосходным — Влад, как ни старался, не мог с ним всерьез соперничать. У степных племен принято сажать мальчика на коня, как только ему исполнялось пять лет. Турки до сих пор соблюдали этот обычай.