Балкон
Шрифт:
4
Но как следует выплакаться ей так и не удалось. Несмотря на холод, проникший в каждую пору ее тела, по коже разлилась горячая волна.
– Мама, - просипела Маша, - Мамочка родная! Господи, только не это!
Она ринулась к окну и с размаху врезалась в него, больно ударяясь ладонями. Выпученные от ужаса глаза ярко выделялись на фоне раскрасневшегося, обветренного лица. Посиневшие губы беззвучно шептали:
–
Ее взгляд, сквозь покрытое обильной изморозью стекло, был прикован к единственному предмету в гостиной. К маленькому, белому пузырьку. Точнее - к белой пластиковой баночке, лежащей на полу под журнальным столиком. Она была готова поклясться чем угодно, что до того, как малыш уснул, ее там не было!
Маша щурилась и снова выпучивала глаза, силясь рассмотреть крошечную надпись на боку пластикового сосуда, но тот лежал слишком далеко, и что-либо прочесть с такого расстояния было просто невозможно.
Пару месяцев назад Яна жаловалась Маше на проблемы со здоровьем. Точнее, на бессонницу, которая просто сводит ее с ума. А недели три назад позвонила и рассказала, что была на приеме у врача. Тот прописал ей толи какое-то снотворное, толи антидепрессанты. Говорила, что лекарство помогает. Достаточно выпить полтаблетки на ночь и сон превращается в самое приятное времяпровождение. Название Маша не помнила, но была уверена, что если бы смогла прочесть надпись на баночке, то наверняка вспомнила бы.
Она перевела взгляд на мальчика, лежащего без движения, и новая волна ужаса жаром прокатилась по всему телу. Лицо малыша показалось ей бледным, а один глаз чуть приоткрытым.
Ее нижняя челюсть затряслась, а из глаз непроизвольно хлынула очередная порция слез. Маша билась в рыданиях, сжав кулаки, и не могла отвести взгляда от ребенка.
– Кирюша... Кирюшенька... Малышик...
– все это она говорила как-то невнятно, протяжно, будто во сне.
Ветер трепал облепленные ледяными наростами волосы и куртку, мороз сковывал пальцы на ногах, но все это теперь уже не имело никакого значения. Маша была уверена в том, что баночка, лежащая под столом - это пузырек от тех самых лекарств. От снотворного, прописанного матери Кирюши. И, если это так, то даже одной целой таблетки будет вполне достаточно для того, чтобы крошечный человечек уже больше никогда не проснулся.
Маша перевалилась через перила и, изо всех сил напрягая горло, зарычала:
– Помогите! Суки! Где вы все?! Помогите, вашу мать! Ребенок умирает! Вызовите скорую! Эй! Позвоните врачам!
Она кричала, пока во рту не почувствовался привкус крови, а остатки голоса не превратились в лохмотья. Результат ее стараний оставался прежним. Ни единого звука в ответ. Ни единой вспышки света. Ни единой живой души. Никого!
Маша
"Это хорошо или плохо? Если слюна выделяется, значит, ребенок еще живой. Так? Или нет? А вдруг он уже умер и это из него вода выходит? Кажется, кто-то говорил, что после смерти человек теряет влагу. Господи, да что же это творится?! Пусть это будет просто слюна! Пожалуйста!"
Она металась по балкону взад и вперед, как зверь в клетке зоопарка, и сама не замечала, как обгрызает маникюр. Волосы окончательно растрепались и вместе с порывами ветра хлестали по лицу. Глаза девушки хаотично бегали из стороны в сторону, словно ища решения. Мысли в голове путались и всеми силами старались заглушить единственную верную, которая засела глубоко в мозгу еще в тот момент, когда Маша впервые увидела тот ненавистный пузырек от лекарств под журнальным столиком. Эта мысль была единственно верной, но вот только здравой ее назвать ни у одного вменяемого человека язык не повернется.
– Ты должна. Ты должна. Ты должна, - уже твердила сама себе Маша, продолжая грызть ногти, и изредка поглядывая вниз, - Ты знаешь, что должна. Другого выхода нет. И действовать надо быстро. У нас еще есть шанс.
Она обхватила голову руками и, не прекращая ходить взад-вперед, принялась теребить волосы.
– Ты должна. Ты сможешь. Если ты этого не сделаешь, ты все равно не сможешь жить дальше. Жить и знать, что могла попытаться и не попыталась.
После этих слов Маша остановилась и, сделав три глубоких вдоха, замерла. Ее взгляд был устремлен в темноту многометровой пропасти. Простояв так не более десяти секунд, она в последний раз обернулась назад и посмотрела на малыша. Затем, не теряя времени, разулась, вставая босыми ногами на плюшевые тапки, стащила с себя колготки, разорвала их пополам, снова обулась и обмотала каждый тапок капроновыми штанинами. Обувь стала более жесткой, хотя до идеала было очень далеко. Резинкой от колгот стянула волосы в пучок и связала их в хвост на затылке.
Она несколько раз присела, чтобы разогреть суставы, затем легла животом на перила и, не задумываясь, перебросила одну ногу на внешнюю сторону. Послышался треск рвущейся юбки.
– Порвалась все-таки, зараза, - с улыбкой на лице ругнулась Маша, и перебросила вторую ногу.
Ветер, до этого хлеставший только по лицу, теперь обжигал все тело ниже пояса, но по какой-то невероятной причине ее это даже веселило. Не было ни страха, ни сожаления. Была только твердая уверенность в благополучном исходе задуманного. Маша встала ногами, обутыми в мягкие щенячьи тапки, на внешний карниз балкона и только сейчас с ужасом поняла, что абсолютно не представляет, как она собирается спускаться на двадцать шестой этаж!