Бамс!
Шрифт:
Страстным увлечением всей его жизни была фотография. Он снимал знаменитостей: поэта Теннисона, великую актрису Эллен Терри, физика Фарадея… Но больше всего Чарльз Лютвидж Доджсон любил запечатлевать на пленке детей, общество которых предпочитал компании взрослых. Недаром он признан лучшим из детских фотографов XIX века. Сохранились фотоснимки Элис-Алисы, по просьбе которой была написана ставшая бестселлером книга. На фотографии 1859 года мы видим золотистый июльский полдень. Алисе семь лет. Она, босая и в шутку одетая как попрошайка, стоит у стены, поставив одну ногу на ее выступ. В фотостудию
Профессор был холост, но все же трудно понять, как он столько всего успевал: читать лекции, писать математические труды, иные из которых опередили свое время, изобретать, фотографировать и сочинять, как бы между делом, свои ставшие классикой сказки…
После смерти Кэрролла обвешали сомнительными ярлыками. Чудак, предпочитавший общество детей. Прелестных девочек из своего круга. Минни, Луи, Эдит, Энни, Люси, Роза, Грейс. Из этого делали выводы, не имевшие ничего общего с действительностью. Доктор Доджсон был обыкновенным мужчиной, отнюдь не застенчивым и не замкнутым. День напролет мотался по Лондону, обедал с богемными друзьями, наслаждался компанией женщин. А дети… Он никогда и не скрывал своей привязанности к ним, напротив, был предельно откровенен. Дети вырастали, и привязанность пропадала. «Я думаю, наверное, в девяти случаях из десяти моя дружба с детьми терпела крушение в тот решающий момент, „когда ручеек вливается в реку“…»
А разве у нас с детьми не так?
Сказка седьмая
Страшные истории в пионерском лагере
— Зелененькая, а у тебя мама есть?
— Во дает! Ну как же я без мамы!
— А как ее зовут?
— Будто не знаешь. Баба-яга — костяная нога.
— А папу как зовут?
— Кощей Бессмертный.
— Ой, это твой папа? А где он сейчас?
— Улетел в командировку.
— А братика твоего как зовут?
— Кощейчик. Во-он на той горе живет.
Ребята попросились к нему в гости.
Стали мы собираться.
Принц сам хотел ступу поднять, но, как всегда, слова волшебные перепутал. Потом на березу полез, Кощейчику меда собрать, еле отговорили. Потом Дружка позвал, который тоже мед любит, — мохнатого такого, косолапого, такого большого, что в Ёжкину ступу не поместится. Пока лесные гостинцы собирали, солнце уже высоко встало над родным болотом, комарики зажужжали. Юля с Машей успели во все игры переиграть. Наконец, с волшебным словом «крабле-бабле-бумс», мы поднялись в воздух и полетели к братику Зеленой.
По дороге, у горы, сделали остановку — чая попить. «С печеньем», — уточнила Юля, которой уже годика четыре. А может, меньше? Нет, когда было меньше, мы в основном по лесу гуляли, по опушке, которую она называла «пушкой» (заходить в чащу в сказке она побаивалась). И мы гуляли по опушке-пушке и собирали грибы, узнавая, какие можно кушать, а какие нет:
— Вот этот очень вкусный, наверное, — говорил папа, — красивый такой: ножка у него тоненькая, а шляпка беленькая в красный горошек.
— Не, незя, — отвечала совсем маленькая еще Юля, — мухомол…
Ну, а теперь-то уж она большая, можно и к Кощейчику слетать, но только пока папа Кощей Бессмертный в командировке. «В вечной, — недавно заметила мне она. — Он уже 10 лет в командировке…»
Теперь-то «Зелененькую» я рассказываю ей время от времени, когда попросит. «Каждый день неохота, — сказала она мне однажды, и я вдруг понял, что она выросла, — а хорошо, когда устала, трудный день, тогда хорошо, с теплым молоком…» Я это понимаю так: сказка до определенного времени как грудное молоко. А потом ребенок переходит на обычное питание.
— Итак, — говорит папа, — ребята приземлились у горы — проведать кое-кого по дороге к Кощейчику. Вылезли из ступы и пошли по тропинке в горку. Из пещеры клубами вырывался дым и слышался плачущий голос: «Опять!»
— Это мой троюродный брат Дракоша учится, — сказала Зеленая. — Маленький еще, у него вместо пламени изо рта дым идет, видите.
— Опять не получилось! Опять! — плакал Дракоша.
Увидев ребят, он обрадовался, предложил подымить вместе, а они угостили его самыми вкусными пирожками из всех тех, которые Красная Шапочка носила бабушке. И все было хорошо, но в это время на небе вдруг появилась большая темная туча и стала приближаться. Оказалось, что это не туча вовсе, а Дракошин родственник Змей Горыныч. В гости пожаловал. Спустился с шумом, огляделся вокруг и уставился на ребят тремя парами глаз. Первая голова была вежливой и доброжелательной.
— Здравствуйте, — сказала она, — как доехали?
Вторая была несколько скрытна.
— Привет, — процедила она сквозь зубы.
А у третьей головы Змея Горыныча оказались совершенно определенные намерения. Оглядев ребят, она облизнулась и произнесла:
— Лангет.
— Что-что?! — обиделась Зелененькая, — это я-то — лангет?!
— Да ладно, — сказала первая голова, — не обращай внимания, сами не знаем, куда от нее деваться, прожорливая такая. Я, например, сейчас совсем даже не хочу кушать.
— Хм, — промолвила вторая голова.
— Ланге-ет! — повторила третья, явно выбирая, с кого начать.
— Знаешь, — сказал Зелененькой папа, — раз такое дело, давай лучше продолжим путешествие, тем более, нас Кощейчик ждет…
— Ну, погоди, — погрозила Зеленая третьей голове, — я вот папе скажу, он тебя накажет.
— Правильно, — сказала первая голова, — не будет детей пугать.
— Ну, уж не знаю, — пробурчала вторая голова.
— Лангет, — грустно произнесла третья, сглотнув слюну…
Папа объяснил ребятам, что лангет — это продолговатый, обжаренный в сухарях кусок мяса, и рассказал им, что это блюдо упоминает герой сказки Василия Макаровича Шукшина «До третьих петухов». Потом мы полетели дальше.
И вот наконец высокая-высокая гора в шапке из вечных снегов. Когда нет тумана и сверкает солнце, кажется, что вершина парит в небе.
— Я, — говорит папа, — три раза в жизни видел такие вершины. Одну в Армении — она зовется Массис. Другую в Японии — ее называют Фудзияма. А третью — в Якутии, в Кислярских горах. Знаете, ребята, такие горы?