Банда 6
Шрифт:
Спустившись в подвал и увидев худолеевскую находку, Пафнутьев придвинул стул, сел на него и некоторое время молча смотрел в мертвое Степаново лицо. И непонятно было — прикидывает ли он поправки в свою версию происходящего, сожалеет ли о безвременно отлетевшей душе или просто вспоминает подробности всего случившегося в этом доме.
— Второй где? — спросил он наконец.
— Я весь дом обошел — нету.
— А охрана?
— Шаландинские ребята говорят, что ничего не видели, не слышали и знать ничего не желают. Мимо нас, говорят, мышь не проскочит. Мимо
— Птица, может, и не пролетит, — проворчал Пафнутьев. — Что с ним? — он кивнул на труп.
— Похоже, по затылку врезали.
— И как это понимать?
— То, что его порешил напарник из своей же деревни... мне не верится. Не говорю, что не верю, я выражаюсь осторожнее — мне не верится. Скорее всего другое.
— Ну? — нетерпеливо поторопил Пафнутьев.
— Одного порешили, а второго не успели. Слинял второй.
— Так слинял, что оперативники не услышали? Ведь если одного убивают, второй такой крик поднимает... Никто в кровати не останется. А говоришь, мышь не проскочит.
— Это они говорят, шаландинские... А ты, Паша, за последний час, два... Ничего такого не слышал? — спросил Худолей без всякой задней мысли и, только проговорив вопрос, спохватился, зажал свой поганый рот полупрозрачной ладошкой и с ужасом уставился на Пафнутьева, ожидая кары и гнева.
Пафнутьев лишь укоризненно посмотрел на Худолея и отвернулся.
— Слышал, — сказал он.
— Да? Что, Паша?
— Женский шепот.
— И что же она тебе нашептала?
— Нашептала.
— Что, Паша?! Что?!
— Не знаешь, что шепчут в таких случаях?
— Не знаю, Паша. Мне ничего не шепчут... Сопят в ухо — и все.
— Надо бы его обыскать, — кивнул Пафнутьев в сторону трупа, безмолвно лежащего на полу, усеянном песком, цементом, известью, щебнем и всеми теми материалами, из которых состоит дом. — Стой! — вдруг воскликнул Пафнутьев. — Посмотри! — и он указал на несколько двойных линий, пересекавших комнату в разных направлениях. Две линии тянулись от двери к окну, потом, изогнувшись под острым углом, направились к тискам, потом, тоже под острым углом, — к кровати. — Что это может означать?
— Все очень просто, Паша, — не задумываясь, ответил Худолей. — Труп таскали по комнате. Паника здесь была, как я понимаю. Убийца подхватил его под мышки и поволок к окну, а убедившись, что не сможет вытолкнуть в эту маленькую дыру под потолком, потащил к двери, но спохватился — там у входа оперативники. И он, завернув его в одеяло, затолкал под кровать. Эти две полосы — следы от каблуков: когда его волокли, на песке оставались борозды.
— Ты такой умный, — озадаченно проговорил Пафнутьев.
— Я правильно тебя понял, Паша? — тут же откликнулся Худолей и весь как-то остановился в движении, замер, боясь услышать нечто огорчительное.
— Да, с меня причитается, — кивнул Пафнутьев.
— Паша! — Худолей прижал ладошки к груди. — У меня нет слов!
— Тогда действуй. Может, в карманах у него что-нибудь осталось.
— А знаешь, Паша... Карманы карманами, а ведь у него в кулачке что-то
Пафнутьев взял треугольный клочок доллара, смятый, остывший в мертвой руке, забрызганный кровью, и, нащупав за спиной спинку кровати, тяжело опустился.
— То-то гадалке виделись доллары, летящие по ветру, то-то она все не могла понять, в чем дело... Ты понимаешь, что происходит в этом доме?
— Крутые разборки, Паша, очень крутые разборки. И выход здесь один, другого не вижу... Если не возражаешь, могу поделиться скудными своими соображениями.
— Делись.
— Брать всех, без исключения: от объячевской бабы Маргариты — до шалопутного гостя Вьюева. Каждого заводить в отдельную звукоизолированную комнату...
— Дальше.
— Пальцы в дверь и жать, пока все не скажет.
— Неплохо, — вздохнул Пафнутьев. — Понимаешь, они ведь не знают того, что знаем мы с тобой. Они не знают, что Объячев убит трижды... Про спицу знает только тот, кто ее воткнул в непутевое объячевское сердце... О клофелине в виски знает только тот, что его влил... Вот только про выстрел в голову знают все. Сколько у нас осталось живых на сегодняшнее утро?
— Света, — неосторожно подсказал Худолей.
— Про Свету я помню, — кивнул Пафнутьев. — Маргарита, супруги Вохмянины и Вьюев. Всего пять человек. Не исключено, что каждый из них убийца. И ничего... Весело смеются, пряники жуют.
— А может, все это проделал кто-то один? — предположил Худолей.
— Влил клофелин в объячевский стакан, проткнул его сердце спицей, потом продырявил голову, повесил бомжа, пришиб строителя... Так, да?
— Паша, ты меня не понял. Иногда просто необходимо произнести очевидную чушь, чтобы убедить кого-то в его же правоте. Я выдал чушь, взял на себя эту неблагодарную роль. Ты ведь не станешь произносить всякие глупости. Я притворился дураком, а ты тут же убедился в собственной правоте и проницательности.
— Спасибо. Что будем делать?
— Искать второго умельца. Как его... Васыль Вулых.
— Где?
— Вокзалы, автостанции, аэропорт, электрички... Вулых — чужой человек в городе. Он не осмелится здесь оставаться, не сунется в гостиницу... Ты слышал — они сами говорили, что больше года живут в этом доме, не смея высунуться наружу — у них не было даже милицейской регистрации! Из чужой страны ведь приехали на заработки!
— Из другой страны, — поправил Пафнутьев.
— Как сказать, Паша, как сказать... В НАТО они уже запросились. Вот когда в нашу сторону направят ракеты из-под Киева, когда появится натовская база под Харьковом... мы продолжим этот разговор. Не возражаешь?