Банда 6
Шрифт:
— Хотите откровенно?
— Хочу.
— Вам ведь все равно доложат, но искаженно, завистливо, недоброжелательно... Лучше уж я сама. Официально я жена Вохмянина, телохранителя Объячева. Но мы с ним не живем.
— Давно?
— С тех пор как поселились в этом доме. Потому что с первых же дней мы сошлись с Объячевым. Я была его любовницей, если вас не коробит это слово.
— Не коробит.
— Это хорошо... Сразу возникло много сложностей. Маргарита металась по всем этажам — от подвала до чердака... Это сейчас, после смерти Объячева, она такая тихая, хмельная, снисходительная...
— Вы ее не любите?
— Так нельзя сказать. Я ее понимаю. Я произнесла о ней некоторые слова, но это не ругательства. Это диагноз. Дальше — мой муж. Тут все тише, сдержаннее, но опаснее. Объячев вынужден был поселить здесь эту девицу, Свету, чтобы успокоить мужа. Вот, дескать, моя любовница, а уж никак не твоя жена. Мой муж глуп, самоуверен, свиреп, ревнив. Но даже он все понял.
— Он ненавидел Объячева?
— Очень мягко сказано. Он цепенел и начинал бешено ворочать желваками при одном только имени Объячева!
— Но оставался телохранителем?
— А что делать — деньги.
— Объячев знал, как к нему относится Вохмянин?
— Отлично знал.
— Но держал его при себе?
— По многим причинам. Во-первых, он этим держал при себе и меня.
— Вы не возражали?
— Я знала, на что иду, и шла охотно. Если можно так выразиться — сломя голову.
— Любовь?
— Знаете, Павел Николаевич, — Вохмянина отхлебнула из пузатой рюмки хороший глоток виски. — Если это была и не любовь, то что-то очень на нее похожее. Простите за откровенность. Объячева многие не любили, но он был сильный человек во всех смыслах слова.
— Кто его убил? — спросил Пафнутьев прямо и непосредственно.
— Ишь, вы какой лукавый... Так нельзя, Павел Николаевич... Баба расслабилась, выпила, призналась кое в чем, а вы тут же и вопрос на засыпку. Не надо с нами так, Павел Николаевич. Хотите выпить?
— Хочу.
— Ой, какой вы молодец! Обычно, когда спрашиваешь у мужика, не хочет ли он выпить, столько слышишь глупостей, кошмар какой-то! А тут вдруг простое человеческое слово — Хочу! — несмотря на свой рост и вес, Вохмянина поднялась легко, прошла к шкафчику, взяла еще одну пузатенькую рюмку, как заметил Пафнутьев, граммов этак на сто пятьдесят, и тут же налила.
Пафнутьев сделал хороший глоток, в таком обществе невозможно перебирать мокрыми губами и делать вид, что пьешь, — при Вохмяниной такие фокусы не пройдут, это он уже знал.
— Хорошо, смягчим вопрос... А кто мог убить?
— Кто угодно. Без исключений. Маргарита могла ошалеть от ревности и потерять самообладание? Могла. Вохмянин мог? Запросто. Света, даже божья тварь Света, когда обнаружила, что она здесь всего лишь ширма... Маловероятно, но как версия годится, да?
— Вполне.
— А этот наш гость задрипанный... Вьюев! Это же первая любовь Маргариты... Вы об этом знаете?
— Вьюев — первая любовь Маргариты?! — ужаснулся Пафнутьев.
— Да, Объячев в свое время увел ее от него. Он сам мне об этом рассказывал. Бывают среди ночи моменты между мужчиной и женщиной, когда теряют смысл все секреты, тайны. Двадцать лет назад увел у Вьюева Маргариту, а сейчас кинул его тысяч на двести.
— Долларов?
— Конечно, не о рублях же речь.
— Годится, — согласился Пафнутьев и допил свое виски.
— Добавить? — спросила Вохмянина, потянувшись к бутылке.
— Чуть попозже, — сказал Пафнутьев. — Чуть попозже. А что вы думаете о смерти строителя?
— Ума не приложу, — искренне сказала Вохмянина. — Это вне моих догадок, сведений... Чушь какая-то.
— Эксперт, Худолей его фамилия, вы его видели... Он утверждает, что будут еще трупы.
— Ему виднее.
— А вы допускаете такую возможность?
— Конечно. Ведь люди смертны.
— И кого бы вы определили в кандидаты?
— Кого? — Вохмянина задумалась, и этой ее задумчивости Пафнутьев удивился больше всего — она всерьез приняла его шутливый вопрос, всерьез задумалась. Она не должна была позволить втянуть себя в эти игры, она умнее, предусмотрительнее, осторожнее, в конце концов. — Маргариту, — сказала Вохмянина.
— Почему?
— У меня такое ощущение, что ее мало что держит в этой жизни, она как бы соскальзывает в небытие и не может удержаться. Хотя кое-что у нее есть... Хотите, скажу?
— Сгораю от нетерпения.
— У нее роман с моим мужем, — Вохмянина откинулась в кресле, отбросила полу халата, обнажив потрясающее свое бедро гораздо больше прежнего, и в упор посмотрела на Пафнутьева.
— Вы хотите сказать... Вы хотите сказать...
— Да, Павел Николаевич, да!
— Как же это понимать?
— Очень просто, — Вохмянина пригубила немного виски. — Любовь? Нет. Он — телохранитель, лакей, слуга, а она — человек, который остро, болезненно остро чувствует свое превосходство в социальном положении. Она — жена магната. А он — телохранитель, обязанный подставлять тело под пули, которые летят в ее мужа. Что касается Вохмянина... Я его неплохо знаю, мы прожили вместе лет пять, семь... Ему нужна красавица, пышнотелая, объемная, вроде меня... А если он связался с Маргаритой... Здесь может быть только одна причина.
— Боже! Какая?!
— Самая простая — месть. Она мстит Объячеву, и он мстит Объячеву. Если уж говорить откровенно... Здесь все мстят Объячеву.
— И вы тоже?
— Конечно!
— За что?
— Роль любовницы для меня унизительна. Я стою большего. И он обещал мне большее. И не сдержал своего слова. Напрасно он не выполнил своего обещания, ох напрасно.
— Он как-то объяснил свое поведение?
— Объяснил. Ему показалось, что это убедительно... Он обещал, что разведется со своей Маргаритой, оставит ей квартиру в городе, а мы с ним будем жить здесь, в этом доме. Но потом сказал, что это невозможно. Дескать, Маргарита заявила, что этот дом на юридическом языке — их совместно нажитое имущество. И потому она имеет законное право на половину дома. И если он разведется с ней, она свою половину сдаст чеченцам. И пусть, дескать, он с ними воюет. Так он сказал. А как-то без него, он был в какой-то зарубежной поездке, мы с Маргаритой хорошо так набрались и побеседовали по душам. И я выяснила — не было у них такого разговора, не собирается она отсуживать половину дома. А сдавать дом чеченцам ей и в голову не приходило. И я поняла — он меня кинет.