Банда 7

Пронин Виктор Алексеевич

А что касается остальных девочек, то это были на удивление непривлекательные особы с какими-то самодельными прическами, случайными нарядами, с выпирающими животиками, какими-то не просто домашними, а кухонными взглядами, в которых не было не только огня, но даже остывающего пепла. Невозможно понять, как они с такими устало-безразличными глазами могли разжечь пламя в чьей-то там душе или еще в какой-то части тела.

Но Пахомова была женщиной опытной и, видимо, знала, что делала, знала, кого везла и для каких надобностей. Да, ребята, да, в старой и многоопытной Европе неожиданно возникла потребность отнюдь не в женщинах потрясающей красоты и сексуальной дерзости, нет,

в них всегда таятся опасность и непредсказуемость, пугающие трусоватую Европу, они хотят от жизни и от вас столько всего, что ни вы, ни сама жизнь эти их запросы удовлетворить не сможете никогда.

Бойтесь красавиц, они коварны и непредсказуемы! Они напоминают сильного хищника — медведя, тигра, может быть, даже крокодила. Сколько бы вы с этим хищником ни прожили, как бы вы его ни выдрессировали, какие бы кульбиты по вашему желанию он ни выделывал в домашней постели, на светской тусовке, на арене цирка, он всегда остается тем, кем его создала природа, — медведем, тигром или женщиной невиданной красоты. Он может десятки лет по одному только движению вашей брови прыгать через огненное кольцо, не думая об опасности, но одно неосторожное движение, взгляд, слово, и тигр или как там его... сам сунет в огненное кольцо вашу бестолковую голову, если, конечно, до этого не снимет с нее скальп.

Одряхлевшая Европа это поняла, осознала, приняла как суровое, но неизбежное обстоятельство. И запросила женщин других — домашних, вяловатых, может быть, даже беспомощных в оплаченных обстоятельствах, но зато травоядных, покорных, безопасных, как змеюки с вырванными жалами, как тигры с выпавшими зубами и спиленными когтями. Прошу прощения за зоологические сравнения, но что делать, что делать, все мы твари одной крови, все стремимся к одному и всем нам одного не хватает всю жизнь — любви, в чем бы она ни выражалась.

Пафнутьев прошел из конца в конец весь самолет, и единственное, что отметил, — все женщины были со светлыми, выкрашенными волосами. Похоже, покраска волос — это было единственное, в чем заключалась их подготовка к итальянским гастролям. И когда Пафнутьев, выйдя из самолета, прошел в здание аэропорта, а в это время в провинциальном аэропорту Римини приземлилось еще несколько громадных самолетов из России, то вздрогнул — зал ожидания представлял собой кошмарную картину, он был переполнен средней привлекательности женщинами с белыми, светлыми, желтыми волосами и далеко не у всех, далеко не у всех прически были хотя бы в относительном порядке. Женщинам казалось, что достаточно выкрасить волосы, обесцветить их какими-то ядовитыми химическими реактивами, чтобы Италия легла к их ногам.

Похоже, они не ошиблись.

В Римини шел хиленький европейский дождь, асфальт перед аэропортом был мокрым, и странные цветы, ели, пальмы тоже были мокрыми, но выглядели нарядно, свежо, как бы даже зовуще. Поддельные блондинки сотнями теснились в зале, ждали заказанных автобусов и выглядели недовольными, чуть ли не обманутыми — дождь был помехой, задержкой в делах важных и неотложных.

Халандовский что-то угрюмо рассказывал своей Настеньке, а та белозубо хохотала на весь зал ожидания. Шаланда с супругой были спокойны и величественны, Андрей рассматривал рекламу, Худолей уже пил пиво, Пафнутьев плелся за Пахомовой — как-то само собой получилось, что она взяла над ним шефство, а он послушно нес ее небольшую сумку, какая бывает у человека, который собрался куда-то недалеко и ненадолго.

— Павел Николаевич, дорогой, — сказала Пахомова, — я вынуждена вас оставить.

— Надеюсь, не навсегда?

— Ха! — Пахомова была раскованна, легка в словах, в движениях,

по всему чувствовалось, что она приехала если и не к себе домой, то в место хорошо знакомое. — Сами понимаете, что у меня тут хлопот достаточно — автобус, звонки в гостиницу, размещение и так далее.

— А мне куда?

— Вон у тех дверей появится человек с плакатиком, на котором будет одно слово — «Роксана». Держитесь этого человека, и вы не пропадете. Он всех отведет к автобусу.

— Это прекрасно!

— Не потеряйте мою сумку, — сказала на прощанье Пахомова.

— А вы меня не потеряйте!

Пахомова игриво махнула ручкой и исчезла в толпе белокурых теток, остававшихся все такими же хмуро-настороженными.

Большинство автобусов стояло уже на площади, и постепенно зал ожидания опустевал. Подошла очередь и для группы Пахомовой. Действительно, у выхода, который она показала Пафнутьеву, появился длинный парень с высоко поднятой табличкой, на которой было одно слово «Роксана». Попутчицы оживились, быстро разобрали свои сумки, и к тому времени, когда Пафнутьев подошел к автобусу, все передние места были уже заняты, и ему ничего не оставалось, как пройти в самый конец. Но прежде чем он поднялся на первую ступеньку, сзади к нему пристроился Худолей и успел шепнуть:

— Парень с табличкой — Пияшев.

— Надо же, — пробормотал Пафнутьев. — Как тесен мир.

Дорога на Аласио оказалась гораздо длиннее и живописнее, чем Пафнутьев мог себе представить. Посевы, украшенные остатками домов позапрошлого века, сложенных из неотесанного камня, быстро закончились, и автобус как-то незаметно оказался среди гор. Через каждые несколько километров он нырял в тоннели, пробитые в горах, или же попросту парил в воздухе, на мостах, проложенных над ущельями. Мосты казались такими ненадежными, что дух захватывало от ужаса, что все сейчас кончится и автобус, наполненный жрицами любви, рухнет вниз и никто тогда не сможет определить, где была блудница, а где начальник следственного отдела, где гомик, а где первый милиционер города. К этому времени все эти мелкие и незначительные подробности потеряют всякий смысл.

Впрочем, и сейчас, когда автобус проносился сквозь тоннели и по узким мостам в облаках, это тоже не имело слишком большого значения, все это обретет смысл, тяжесть и криминальную суть после возвращения домой.

Всю дорогу Пияшев роскошным своим, интимно-бархатистым голосом неторопливо рассказывал разные благоглупости и забавные подробности из жизни итальянцев и итальянок.

— Должен вам сказать, что светлые волосы для итальянцев — это, прасцице, первый и главный признак женщины распутной, доступной и чрезвычайно привлекательной, — сказал Пияшев и сделал паузу. Видимо, эти слова он произносил частенько, поскольку пауза оказалась весьма уместной — в автобусе возник нервный смешок, женщины возбужденно завертели своими головками, засверкали своими глазками, о чем-то зашушукались. Впрочем, о чем именно они шептались, догадаться было нетрудно — об особенностях нелегкой своей работы на итальянской почве.

— Старик, ты меня помнишь? — Худолей подсел к Пияшеву на свободное место. Хорошо поступил Худолей — заранее снять настороженность постепенного узнавания и убедиться, что Пияшев не узнал в нем ночного грабителя.

— Что-то знакомое, а вот вспомнить не могу, — неуверенно протянул Пияшев.

— А я в ресторане, помнишь, девочку у тебя снял.

— А, да-да-да! — обрадованно зачастил Пияшев, освобождаясь от опасливых воспоминаний. — И как девочка?

— Все отлично, старик!

— Только это... — Пияшев помялся, — она прилетела сюда за мои деньги.