Банда 8
Шрифт:
— А сейчас?
— Вот этот. — Перегнувшись через стол, прокурор ткнул розовым пальцем в улыбающуюся щекастую физиономию.
— Ни фига себе! — охнул Пафнутьев. — Владелец заводов, газет, пароходов?
— То, что ты перечислил, — это сотая часть того, чем он владеет. Но главный твой враг — газеты. Бойся газет. Паша. Совсем скоро ты столько о себе прочитаешь, ты столько о себе узнаешь нового... Волосы дыбом. Понял? Волосы дыбом.
— Вывод?
— Не читай газет, Паша. Особенно по утрам. Кто-то советовал не читать газет по утрам.
— Помню, — кивнул Пафнутьев. —
— Дотянешься.
Пафнутьев взял фотографию и снова всмотрелся в знакомые лица. Да, президент улыбался, но как-то конфузливо, вроде и пошутил, но не совсем удачно, как бывает, когда шутку можно понять по-разному. Однако у окружающих этой конфузливости не было, они президентскую шаловливость поняли по-своему, и понятый ими смысл полностью их устраивал. Рассматривая большой, сверкающий глянцем снимок, Пафнутьев, кажется, забыл, где находится и что ему нужно произнести.
— Кстати, этот снимок висит у него в кабинете, — сказал Гордюшин. — В золотой рамке. Под стеклом. Ты его увидишь. Ты его не один раз увидишь. Ты его увидишь в кабинетах всей этой компании. Каждый из этих проходимцев повесил его у себя. Как охранную грамоту. В золотой рамке. Под стеклом. Один из них даже додумался сделать эту фотографию размером в квадратный метр. Другой поместил ее на визитку. И так далее. От хорошей жизни так себя не ведут.
— А как себя ведут при хорошей жизни?
— При хорошей жизни, Паша, этот снимок можно поместить в семейный альбом. А если человек держит его в качестве брони... То к этому человеку надо присмотреться. Что тебе и предстоит сделать. — Гордюшин приподнялся со своего кресла, взял у Пафнутьева из рук фотографию и, достав из стола фломастер, обвел радостную физиономию на снимке красным кругом, а потом круг еще и пересек крестом. — Так он выглядит в оптический прицел. Кстати, он уже мелькал в оптическом прицеле, но...
— Но? — подхватил Пафнутьев.
— Ему везло. Он вообще везучий. Был.
— Почему был?
— Потому что я в тебя верю.
— Спасибо, — кивнул Пафнутьев. — Приятно слышать. Хотя бы на прощание.
— Не надо, Паша, меня дурить. У нас с тобой всегда было все в порядке. Разве нет?
— Было, — опять кивнул Пафнутьев. — Думаешь, стоит взяться?
— А почему бы и нет? — весело спросил прокурор. — Почему бы и нет, Паша?! Я ведь всех наших перебрал, пока тебя пригласил.
— Значит, выбор пал на меня?
— Да, Паша! Да!
— Почему?
— Знаешь, ответ очень простой... Они все робкие.
— А я?
— А тебе по фигу. Ты помнишь, какой первый вопрос задал сейчас вот, за этим столом?
— Конечно, нет.
— Ты спросил — не президент ли будет твоим клиентом. Когда я услышал эти твои слова, у меня отпали все сомнения.
— Надо же, — пробормотал Пафнутьев, поднимаясь. — Я возьму этот снимок?
— Конечно! Он твой.
— Снимок?
— И снимок, и этот тип. Его зовут Лубовский Юрий Яковлевич.
— Да уж знаю, личность известная, популярная, можно сказать, знаменитая. Страна знает своих
— Когда я предупреждал тебя насчет газет, я имел в виду и радио, и телевидение, и народную молву.
— Понял. Когда?
— В понедельник утром на проходной в Генеральной прокуратуре тебя будет ждать пропуск. Не знаю, примет ли тебя Генеральный, но кто-то из высоких чинов, естественно, захочет с тобой побеседовать. Получишь справку, материал собран большой, подробный...
— Но недостаточный?
— Да, все, что собрано... Пустовато. Юрий Яковлевич... Очень осторожный человек. Практически он не оставляет следов.
— Так не бывает. Если он не оставляет следов, значит, их нужно искать в другом месте.
— Я рад, Паша, что у тебя уже есть план действий.
— Ха! — сказал Пафнутьев и, положив фотографию в свою папочку, медленно, будто все еще хотел о чем-то спросить, вышел из кабинета.
Странные какие-то посиделки получились у Пафнутьева в этот прощальный вечер. Вроде и не произошло ничего печального, озадачивающего, но все чувствовали — с другом происходит нечто важное, непредсказуемое. Шаланда сидел, уставившись в телевизор и подперев кулаками щеки. Худолей нашел в шкафу Халандовского альбом с изображением скифских сокровищ и листал его медленно и безразлично. Причудливые золотые вещицы, изображавшие оленей, нисколько его не трогали, похоже, он их даже не видел.
А сам Халандовский... Нет, не носился он, как обычно, между кухней и комнатой, не кричал, не топал ногами радостно и жизнеутверждающе — передвигался размеренно, даже раздумчиво, что для него было уж совсем необычно. Мясо? Да, было пышущее мясо из духовки, мясо, от которого распространялся совершенно непереносимый дух специй. И водка была, заиндевевшая большая бутылка прямо из морозилки, и громадная жаркая ладонь Халандовского, как обычно, отпечаталась на ней во всех подробностях, со всеми линиями сердца, ума, любви, с бугорками Венеры и Юпитера, с возрастными пометками и настораживающими пересечениями линий...
Но и мясо, и эту бутылку он расставлял на столе с какой-то обреченностью. Руки его были опущены, и не смотрел Халандовский ни на кого, и не сверкали его глаза радостным блеском. Пафнутьев пытался ему помочь, но тот вялым движением полноватой руки отодвинул его в сторону, указал на диван — сиди, дескать, и не путайся под ногами.
— Прошу к столу, — мрачно произнес Халандовский, приглашающе шевельнув рукой. И первым тяжело опустился на стул.
— О! Водка! — радостно воскликнул Худолей, чтобы хоть как-то разрядить молчание.
— Действительно, — подхватил Шаланда. — И неплохая вроде бы водка.
— А ты здесь пил плохую? — проворчал Халандовский.
— Плохую водку здесь не подают, — заговорил наконец Пафнутьев, — но и к такому вот гробовому молчанию я тоже, Аркаша, не привык. Недоработка, прости меня.
— Чего же тебе здесь не хватает? Девушек?
— И девушки не помешали бы, уж коли у тебя для гостей не нашлось самой завалящей улыбки. Нет улыбки — ухмылка сойдет. Нет ухмылки — хоть оскалься по-звериному!