Банда
Шрифт:
Дослушав историю про сообразительного Жорку, Пафнутьев постучал в стекло, напоминая о себе.
— А, Паша! Сейчас покажу... Вот, смотри, какая интересная запись, — дежурный протянул журнал. — Все, как я тебе сказал.
Прочитав немногословную запись, Пафнутьев вернул журнал разочарованным — никаких дополнительных сведений обнаружить не удалось. Действительно, здесь, в дежурном отделении милиции, был человек по имени Николай Пахомов, который оставил письмо. В письме он вроде бы сообщал об опасности, которую чувствует в последнее время. Откуда опасность, кто преследует —
— Колов у себя? — спросил Пафнутьев.
— Вроде, на месте. Он не любит далеко от телефона отходить, — рассмеялся дежурный. — Только на расстояние прямой видимости. Или слышимости. Большой начальник хорош в кабинете, чтоб всегда на него выйти можно было. Хочешь зайти?
— Хочу.
— Попробуй. Может, получится. Обычно он визитов не поощряет. Мы у него бываем только по вызову. Но ты — другое дело. Опять же по делу.
На второй этаж Пафнутьев поднимался медленно. Что-то подсказывало — удачи не будет. Слишком все было просто. Раз — и на тебе письмо со всеми именами, адресами и приметами убийц. Так не бывает. И потом, если Колов звонил Анцыферову... Если все в открытую... То Пафнутьев бы знал о письме от прокурора. Если, конечно, все в открытую, — подвел Пафнутьев итог своим раздумьям.
Крупная блондинка с крашеными волосами и ярко-красными губами сидела на секретарском месте, зажав в зубах перемазанную помадой сигарету. Увидев Пафнутьева, улыбнулась, но улыбка была как бы про себя, словно она вспомнила об этом человеке что-то смешное, или увидела что-то неприличное. И многие, попадая в приемную впервые, столкнувшись с этой улыбкой, растерянно осматривали себя — в порядке ли брюки, не торчит ли где чего смешного или срамного.
— Здравствуй, Зоя, — приветствовал ее Пафнутьев. — Что хорошего в жизни?
— А, Паша, — секретарша улыбнулась, окинув Пафнутьева взглядом. И он не мог удержаться, чтоб не провести пальцем по ширинке — все ли там в порядке.
— Послушай, от вашего дежурного должно поступить письмо на имя Колова. Было?
— Вся почта у него.
— А сам он?
— Занят. Не принимает.
— У него много народу?
— Один сидит. Но на телефоне. Доложить?
— Конечно!
Зоя, не глядя, нажала кнопку и, выпустив облако дыма изо рта, подмигнула Пафнутьеву. Сейчас, дескать, все решим, не дрейфь.
— Слушаю! — раздался искаженный динамиком голос Колова.
— Геннадий Борисович... Пафнутьев из прокуратуры.
— В чем дело?
— Хочет сам доложить.
— Это что... Срочно?
— Говорит, срочно. Наступило молчание.
— Начальство думает, — сказала Зоя, прикрыв трубку рукой. — Это хорошо. Когда думает, соглашается. Если бы почаще думал, золотой был бы человек.
— Пусть войдет, -j— разрешил Колов.
— Вот видишь, — усмехнулась Зоя, искривившись от сигаретного дыма.
Пафнутьев передернул плечами, поправляя пиджак и, решительно перешагнув порог, оказался в длинном кабинете, казавшемся еще длиннее оттого, что от двери к столу тянулась красная ковровая дорожка. Стены были обиты древесными плитами, сработанными на местном мебельном комбинате. Кабинеты всех приличных начальников города были обшиты этими плитами из
Генерал Колов сидел за полированным столом, похоже, собравшись на прием чрезвычайной важности — столько в нем было блеска и торжественности. Пуговицы форменного кителя зеленого цвета сверкали, обжигая взгляд, значки играли вишневой эмалью и золотом, колодки наград, оправленные в металл и покрытые прозрачной пленкой, придавали генеральскому облику нарядность и недоступность. Впрочем, впечатление парадности было не так уж далека от истины, Колов шел по жизни как на параде — уверенной, неуязвимой поступью. Короткая стрижка, седоватые волосы, выбритое, отяжелевшее лицо бывшего боксера создавали облик человека волевого, сильного. Даже без кителя каждый сразу бы заподозрил в Колове генерала. А перебитый в юности нос придавал ему некую романтичность, чувствовалось, что этот человек через много прошел. Пафнутьев знал, что и шутка, и злость генерала рядом, и никогда нельзя заранее знать, что вызовут в нем твои слова — ярость или смех. Впрочем, и ярость в нем держалась недолго, и смех не был столь уж веселым.
— Здравствуйте, Геннадий Борисович! — бодро приветствовал его Пафнутьев, невольно включаясь в торжественность, наполнявшую помещение.
— А, Пафнутьев, — Колов решительно отодвинул в сторону бумаги. — Проходи. Садись. Рад тебя видеть. Как поживаешь? Что привело?
— Дела, Геннадий Борисович.
— Это хорошо. О делах забывать нельзя.
— Да они сами о себе не дают забыть.
— Тоже правильно. Тем и живы. Делами, заботами, хлопотами. Зачем пожаловал?
— Убийство, Геннадий Борисович.
— Это плохо. Рождение — хорошо. Убийство — плохо. Знаю, о чем ты говоришь, что имеешь в виду. Анцыферов звонил. Значит, тебе поручено?
— Как видите...
— Одобряю. Молодец Анцыферов. Соображает. Несмотря на откровенную и наглую лесть, Пафнутьев ощутил в душе теплую волну благодарности. Знал, что ничего не стоят слова Колова, знал, что тот попросту лжет ему в глаза, но ничего не мог поделать — было приятно.
— Спасибо на добром слове, Геннадий Борисович.
— Ха! А я о тебе ничего не сказал. Я Анцышку похвалил, его выбор одобрил. Ладно, не обижайся, и ты доброе слово заслужишь, все впереди. Слушаю тебя.
— Убит Пахомов. Личный водитель Голдобова...
— Да, будет подарок Илье Матвеевичу к возвращению! А ведь он возил меня, этот Пахомов. Как-то зашел по делу к Голдобову, а он и доставил меня домой. И Пахомов вел машину. Но сказать, что запомнил его... Нет, не запомнил.
— Он был здесь, Пахомов, — Пафнутьев настойчива продирался к цели своего прихода.
— У меня? В этом кабинете?
— Нет, в дежурной части, — Пафнутьев удивился неожиданной резкости Колова. — В журнале есть запись о том, что он был...