Банда
Шрифт:
Как и многие люди его круга, любил Иван Иванович подарки, гостинцы, сувениры. И не из корысти, а скорее из-за некой детскости натуры. К подношениям он относился, как к забавным игрушкам. Или делал вид, чтобы даритель не слишком много о себе понимал. Впрочем, он всему этому не придавал слишком большого значения, поскольку это находилось в полном соответствии с нормами поведения. Так было принято, считалось хорошим тоном. Откажись однажды Иван Иванович от знаков уважения и очень много людей вокруг него сразу насторожились бы и почувствовали себя в опасности.
— Вы не
— К сожалению, только прошлый век, — сокрушенно произнес Голдобов. — Видел я кинжалы и позапрошлого, но... Время сделало свое дело, Иван Иванович. Может быть, они годятся для битвы, но для подарка — никак. Так что можете быть уверены — делали его не в нынешних лагерях, не зеки в промасленных фуфайках, а самые настоящие мастера в заоблачных высотах Кубачей.
— Хм, — сказал Сысцов и через некоторое время повторил, — хм... — и были в этих его звуках озадаченность, недоверие к ценности подарка, восторг, когда и слов-то подходящих на найдешь.
— Обращаю ваше внимание, Иван Иванович, что клинок не очень тверд по нынешним временам, но выкован он в сакле, где клинки куют уже тысячу лет, ножны сделаны в соседней сакле, где тысячу лет делают только ножны... И так далее. Но не надо эту сталь недооценивать — она самозатачивается при употреблении по прямому назначению. Клинок надо почаще в дело пускать.
— Да? — недоверчиво спросил Сысцов.
— Проверьте! — и Голдобов рванул на груди пиджак, показывая тем самым натуру увлекающуюся, открытую и верную до гроба.
— Ну да... А потом отвечай за тебя.
— Чтобы проверить, не надо по ночам выходить на большую дорогу. Заглядывайте иногда на собственную кухню и рассекайте кинжалом парное мясо!
— Ну, как же! Сейчас достанешь парное мясо, — добродушно проворчал Сысцов, показывая знание проблем, которыми живут простые люди. Но Голдобов пожелал истолковать его слова иначе.
— Иван Иванович, дорогой! Да я не остановлюсь перед тем, чтобы поставлять вам каждое утро хорошее мясо! Только убедитесь — этот кинжал обладает невероятным свойством самозатачивания, достигая остроты
— Ловлю на слове!
— Договорились! Кстати, вот эти стекляшки на ножнах и на рукояти... Это не стекляшки. Это камешки.
— Какие еще камешки? — Сысцов, сообразив, что на этот раз Голдобов превзошел самого себя, на всякий случай принял выражение недоверчивое и даже слегка туповатое — дескать, что ты там за ножичек притащил, о каких камешках толкуешь?
— Иван Иванович, это самые настоящие камешки. Может быть, обработаны не так, как это принято сейчас, со всякими там гранями, искрами, но именно тем они и хороши. И этот синий, и красный, и зеленый...
— Да, цвет похож на изумрудный, — протянул Сысцов.
— Объясняется очень просто, Иван Иванович, — это и есть изумруд. — А вот этот бесцветный всех перекрывает...
— Да ну тебя, Илья, ты наговоришь! — Сысцов взял кинжал и бросил его в ящик стола. — Тут есть кое-что поважнее, — он придвинул к себе папку, по всей видимости приготовленную для разговора. И сердце Голдобова предупреждающе екнуло. — Из центральных органов, из прокуратуры и не только... Пришли письма. Отправлены они отсюда. Автор один — некий Пахомов. Он утверждает, что является твоим персональным водителем. — Сысцов замолчал, как бы предлагая разъяснить недоразумение.
— Жалко парня, — сокрушенно сказал Голдобов, обессиленно присаживаясь к приставленному столику. — Хороший был водитель, и как человек тоже неплохой.
— Что с ним? — воскликнул Сысцов, и Голдобов понял — тот все знает.
— Пока я был в отпуске, произошла какая-то глупая история. В него стреляли и ., убили. Думаю, шоферня свела счеты. У них там свои игры. Идет следствие, разберутся.
— Да, — Сысцов в задумчивости побарабанил пальцами по папке, сунулся было в стол, но, наткнувшись взглядом на посверкивающий кинжал, снова задвинул ящик. — Ладно. Я поинтересуюсь. Колов, надеюсь, в курсе?
— Да, он все знает. Только приехал, а меня, как обухом по голове... До сих пор в себя не приду, — Голдобов вынул платок и протер лоб.
— Да? — переспросил Сысцов.
— Ведь мы с Колей Пахомовым не один год вместе работали, а уж километров наездили. Хватило бы несколько раз вокруг земли объехать.
— Да? — удивился Сысцов. Он продолжал смотреть на Голдобова, словно бы дивясь его умению владеть собой. — Надо бы семье помочь... Уж коли вас так многое связывало последние годы, — Сысцов скорбно опустил глаза, чтобы Голдобов не увидел в них откровенной издевки.
— Сделаем, Иван Иванович, все сделаем, — неуязвимо ответил Голдобов, поняв и слова Сысцова и настроение. — Его жена ведь у нас работает, в нашей системе... Прекрасный человек! — неосторожно произнес Голдобов и тут же пожалел об этом.
— Я слышал, что у нее не только душа хороша? — усмехнулся Сысцов, показывая знание всего, что происходит в городе.
— Очень толковая женщина. Переживает, конечно, дни тяжелые... Но поможем. Тут уж вы не беспокойтесь, — произнес печально Голдобов и тут же чертыхнулся про себя — сейчас опять Сысцов даст ему по шее — тот не упускал таких возможностей.