Банка
Шрифт:
Все окружающее никак не воспринималось сном. Это была явь, которая, казалось бы, должна была привести к эйфории, но ее не было. Напротив, что-то фатальное давило и не давало покоя после переселения из прошлого. Так, скажем, инвалид, проснувшись без ноги, никак не может поверить, что только что он бегал... Гена осмотрел себя в зеркале. Постарел, заматерел, но вполне приличный олдбой. Зрение, слух, обоняние - слава Богу. Зубы ровные белые вместо стальных. Совсем другое выражение лица. В чем же дело? И тут до него дошло - нет привычных напряженных мыслей о проблемах всех пяти проектов, которые он только что, там, на даче, без конца перебирал в голове. Не было и следа представлений о деталях хотя бы одной его идеи из десятков изобретений. Более того, все его идеи, даже внедренные и бесспорные, вызывали только чувство неловкости. Самые блестящие из них казались беспочвенной и наглой авантюрой. Кто-то давным-давно произвел ампутацию того, что он считал важнейшей частью своей души, и оставил тело, живущее вот в этом благополучии и комфорте. Культя затянулась и давно не болит. Он обходится без отрезанного органа. Совсем иные беспокойные мысли и изнуряющее бесконечное
В его сознание вдруг обрушились проблемы его нынешних занятий в окружающем теплом раю. И тотчас лицо залила краска стыда, и колени подогнулись. Он попытался вернуться ко всем советским безобразиям, но те уже давно испарились. Возникли совсем другие, но не менее возмутительные подробности бытия и нравов нового общества.
Это общество настойчиво приглашало евреев со всего света приобщиться к своему бытию и сознанию на исторической родине. Как дальние родственники приглашают кого-то поселиться в их доме, обещая не только кров и хлеб насущный, но и почти утерянную родственную близость. И вот, когда дорогой гость уже переступил порог их жилища, ему дают понять, что "его тут не стояло", что и без него тут достаточно тесно и уныло, что все обещанное - не более, чем шутка, а ему лучше бы убраться куда подальше. Но некуда убираться - ни прежнего дома, ни скудных прав и благ в прошлой жизни у него больше нет. Все покинутое невосстановимо. Остается только продолжать улыбаться в спесивые рожи родичей и приспосабливаться к статусу человека не первого сорта, жить без всякой надежды на будущее. Напротив, самое плохое настоящее во сто крат лучше невообразимой мерзости грядущего...
Он вспоминает не столько австралийскую эпопею, сколько густую очередь в германское посольство по ту сторону московского сквера, когда он уже прошел свою очередь в другое, "голландское" для отъезда в Израиль. Но тогда его охватило такое предчувствие и интуитивное острое желание срочно, пока не поздно сменить вектор своего оттяжения из родной страны. Несомненно, думает он сейчас, глядя на рай за окном, там в профессиональном плане было бы нечто подобное - никому в свободном мире не нужны люди за пятьдесят, только в мире несвободном. Но там не было бы ощущения обмана - эмиграция и есть эмиграция. И Вертинскому было не сладко, и Куприну. Только ехали они все на заведомую чужбину, а не в теплый родственнный дом по персональному приглашению. А потому и не претендовали на равноправие в той же спесивой Франции. Как выяснилось позже, в пацифистской Германии заведомо чуждые наследники авторов и исполнителей Холокоста обеспечивали эмигрантов - уцелевших наследников его жертв достойным материальное обеспечением и крышей над головой.
== Гена закричал во сне, замахал руками и проснулся. Боковым зрением он заметил, как в его крохотной спальне в мезонине панически заметалось, как пламя свечи на ветру, фосфорическое свечение и поспешно растаяло. И тотчас забарабанили в дверь. "Кто?
– даже обрадовался любому гостю Гена.
– Иду!" "Это я, - Антон спустился с крыльца и отошел от дома так, чтобы его было видно в окно.
– Ген, у тебя все в порядке? А то опять все засветилось в твоем доме." "Спасибо, Энтони, - неожиданно для себя сказал хозяин загадочной банки.
– Сон мне такой снился..." "Иди ты!
– задохнулся боцман. И мне! Спустись. Я теперь долго не усну..."
Они закурили на крыльце, хотя дождь снова тихо забарабанил по крыше.
"Геш, а что такое челнок?" - наконец глухо спросил Антон. "Челнок? удивился ученый.
– Ну, лодка такая, утлый челн. В швейной машине есть такая деталь, взад-вперед снует. Отсюда название американского многоразового космического корабля - шаттл - челнок. А что?" "А то, - глаза Антона засветились в темноте, - что я только что был челноком! То есть я знаю, что я челнок, причем запуганный и бесправный. Умелый спекулянт, с которым косоглазые китайцы могут сделать что угодно, так как я всецело завишу от них... Я, потомственный тихоокеанский моряк, классный специалист, уважаемый член экипажа научно-исследовательского судна, пожилой человек, жалко подлизываюсь, с трудом подбирая слова на чужом языке... Я чуть не убил самого себя в этом сне... И при этом вспоминаю свои унижения, сидя здесь же, на твоей почему-то даче, как на своей, но тебя почти не помню... И думаю только о том, как выжить без работы, когда добыть деньги для семьи может только... челнок! А тебе что снилось?" "Мне?
– поежился Гена.
– В принципе все хорошо. Но не здесь, а... ну, за границей." "В Израиле? Ну, там-то, конечно, тебе хорошо. Там ценят таких как ты." "Не видел этого." "А кем ты себя там видел?" "Кем?
– покраснел Гена и содрогнулся.
– Пожалуй, тоже... челноком. Или еще хуже. И тоже мною помыкают иностранцы." "Какие же там у вас иностранцы?
– удивился Антон.
– Ты же еврей свой среди своих израильтян." "Правильно. И имена у нас всех другие, и живем по нашим понятиям богато, а только вокруг... иностранцы. И я их без конца боюсь, как ты китайцев." "Это все твой шиньон, - зашептал Антон.
– Он нам дает... это... как его, ну, фильм еще был... Ну - воспоминание о будущем. Ну, я ему!" "Не надо, - решительно встал Гена.
– Люди всегда хотели заглянуть в будущее. Вот нам его и показали. Энтони... тьфу, Антоша, а ты вот прямо сейчас, хорошо помнишь подробности твоего сна?" "Какого сна?
– встал сосед, зевая.
– Нашли время курить - в полночь.
– зевнул Саня, поднимаясь к себе.
– Спокойной ночи."
Никакого воспоминания о будущем больше не было.
Вместо этого возникло вполне настоящее в виде сначала шороха под дверью, а потом знакомого жаркого шепота: "Папка с мамкой на нервной почве от каких-то странных снов заперлись у себя, только пружины от кровати визжат... Я их знаю - долго провозятся. А я чем хуже, правда?" "А тебе что снилось?" - Гена еще пытался вести светский разговор. "А мне прис-ни-лось, протянула Лаура, отбрасывая в сторону шаль, - что мой радикуллитник свою блядиньку недолюбил тогда... И что у него если и стоит кол, то уже с противоположной стороны... Ого-го, как я угадала! Да тихо ты, руки-то как грабли... Я ж тебе не кукла какая, а живая бляда, она не-ежного обращения требует... Х-хорошо как!.. Ты чего это? После первой-то палки? Нет, со мной такие финты не проходят. Я тебя еще не так расшевелю... А вот так ты не пробовал? Во-от, оказывается, как мы любим!.. Нет-нет, никакого роздыху. Я ж только вхожу во вкус. Никаких мне скидок на возраст! Ты что предпочитаешь? О, наконец-то! Еще! Еще... давай!! Да ты просто сам не представляешь, какой ты у меня мужик, еврей, до самого сердца достаешь..." "Все... больше и не проси..." "Фиг вам, доктор. Вот я вас сейчас... Ого! Вот мы, оказывается, как еще шевелиться можем. Ого! Ого!! Ну-ка я в седло, пока твой в порядке... Еще! Еще!!! А говоришь старый!" "Ты и меня хочешь в больницу отправить? Все! Все, блядка. Я больше не способен..." "А так мы еще не пробовали? А? А ты говоришь, устал... Тебе еще любить и любить..."
2. 1.
Количество все равно рано или поздно переходит в качество, думала Ада, касаясь щекой шершавого вонючего чужого рюкзака и кося глазом на грязное окно вагонного туалета, куда ее выдавили из тамбура, когда потные тела сломали запертую дверь.
И вот теперь под коленки больно давил холодный металлический унитаз, а по обе стороны от него стояли те, кто опередил ее в стремлении забраться в нишу между стенкой туалета и унитазом. Зато она могла видеть окно, а за ним очередной пролет белых лиц на новом перроне. Дверь отчаянно шипела, но даже ее мощи не хватило преодолеть внутреннее давление расширившейся человеческой массы. Так что новых пассажиров не оказалось.
Одно беспокоило теперь Аду - как выйти на своей станции, если пошевелить можно было только пальцами ног, а сумка, как втянулась между кем-то при взломе треснувшей двери, так и заклинилась там намертво.
Чтобы не ломать голову раньше времени, она стала думать о работе, об интригах в ее издательстве. Их очередной всесоюзный научный журнал не собирались читать даже его авторы. Зато все знали об очередном служебном романе в женском коллективе, после которого она едва не потеряла сразу двух сотрудниц, всерьез передравшихся прямо на рабочем месте - на глазах у плешивого пузана, предмета неразделенной страсти нежной...
Потом почему-то вспомнилась эта Нона, филолог, которую Ада некогда старательно и безжалостно выживала из издательства, умело интригуя на полную мощность. Нона отличалась от прочих коллег не только всеподавляющей эрудицией, трудолюбием и обязательностью, но и внутренней культурой. Врожденной, а не той, что Ада всю жизнь в себе культивировала. Авторы чувствовали в новом литредакторе естественное превосходство над коллективом, включая саму Аду. Академик с мировым именем ее опекал. Как такую не возненавидеть? Какому нормальному директору понравится подчиненный, который всегда прав? Если бы это касалось только Ады, весь гадюшник только пришел бы в восторг, но Нона невольно подавляла каждую из них. На ее фоне коллектив просто исчезал.
Академику все это было известно, как и то, что Нона принадлежала к одному кругу общества, а они со скандальной неумекой Адой - все-таки к другому. Поэтому и была задумана и реализована нехитрая комбинация в духе соцреализма: Нону отправили на подшефную стройку поработать две недельки маляром-штукатуром на морозе и ветру. Все было точно рассчитано на ее природную порядочность и обязательность. Там, где прочие привлеченные воровали кисти и гвозди, Нонна старательно работала, даже когда схватила простуду. А потому бригадирша попросила ее там еще попахать недельку, потом другую. Когда она вернулась на рабочее место с благодарностью от райкома, Ада заявила, что, если Ноне больше по душе малярствовать и это дело так здорово у нее получается, то пусть впредь там и работает, а в издательстве есть, кому вычитывать шедевры ученых союзного института. Глупый муж Ноны, пользуясь корочками внештатного корресподента краевой партийной газеты, честно наябедничал в райком. Секретарь - попросту наорал на академика, состоящего у него на партийном учете. А академик-то - номенклатура ЦК, а потому местный окрик воспринимает неадекватно. Так что вылетела Нона со свистом и какое-то время была даже советской безработной, пока тот же муж не устроил ее в другое, не менее важное для общества издательство, где ее еще быстрее раскусили, послали в колхоз и тем же макаром вытурили. Ада и гадюшник только тихо радовались, узнав о внедрении своего метода и о том, что Нона с лотка торгует книгами на главной улице. И радовались до тех пор, пока не выяснили, что сделали своей врагине подарок - книжный дефицит, быструю карьеру товароведа и такое внутреннее достоинство, о каком Ада-директор и мечтать не смела. После того, как для покупки итальянских сапог Ада выпросила у Ноны трехтомник Пикуля, она стала считать паршивую овцу лучшей подругой. Ее мужа директор тем более зауважала - так разглядеть карьеру жены! И вот месяц назад та же Нона дала Аде телефон в Хайфе для фиктивного вызова в Израиль, и Ада тайком позвонила и продиктовала анкетные данные своей семьи. Вспоминать об этом вглуби душного туалета было приятно при самой малой вероятности успеха это была хоть какая-то надежда вырваться не только из этого месива несчастных сограждан, но и из проклятой страны.