Барбаросса

Пикуль Валентин Саввич

Чуянова удивило, что Сталин разговаривал спокойно:

– Что за пушки вы там конфисковали в свою пользу? Артуправление в Москве не подтверждает наличие этого эшелона в вашем Сталинграде.

Чуянов ответил, что триста пушек он уже велел переделать в зенитные орудия, нужные для ПВО на переправах через Волгу.

– А разве вас бомбят? – спросил Сталин.

– Нет, товарищ Сталин. Но какие-то самолеты летают.

– Хорошо, – согласился Сталин. – А с нашими ротозеями из Артуправления, забывшими, где посеяли целый эшелон

пушек, я разберусь в Москве уже с а м… по-отечески!

Чуянов закончил разговор и перевел дух с таким облегчением, с каким, бывало, в юности сваливал мешок на пристани.

– По-отечески, – сказал он про себя. – Не завидую я теперь всем тем, кому он отцом доведется. Это уж точно…

Утром 7 Ноября репродукторы на площади Павших борцов транслировали из Москвы парад, разнося по всему миру четкий грохот солдатских ног по брусчатке. Прямо с парада войска уходили на передовую, и это как-то окрыляло, а многие женщины даже плакали, услышав по радио звуки марша «Прощание славянки».

Дедушка дома тоже прослезился:

– Давно эфтакой музыки не слыхивали, все эти трям-блям да «нас побить-побить хотели…». Минина да Кутузова помянули. Чай, от вашего, яти его мать, интырцанала одни ошметки остались. Чего доброго, и церкву откроют. Хоть помолиться бы нам, православным, перед смертью дозволили.

– Открою, – мрачно ответил Чуянов деду.

………………………………………………………………………………………

В конце ноября Чуянов созвонился с Ростовом, к телефону подошел секретарь Ростовского обкома – Двинский:

– Рейхенау жмет… танки. Боюсь, не удержаться.

– Держитесь. Я еще позвоню… завтра! Слышишь?

На следующий день из Ростова звонила уже секретарша:

– Помогите… не знаю, что делать! – кричала она. – Никого уже нет, я одна. А тут такое творится.

– Где Двинский? Дай его… срочно!

– Да все убежали. Одна ведь я! А тут по комнатам немцы шляются. Хохочут. На губных гармошках наши песни играют…

С юга – от Ростова – повалили на Сталинград эшелоны: раненые. Врачей не хватало. Медикаменты – на вес золота. Кошмар какой-то! Банно-прачечный комбинат не в силах обслужить поток исстрадавшихся людей – ампутированных, искалеченных и обожженных. Алексей Семенович распорядился:

– Банщикам работать в три смены.

– А когда у них было меньше? Вот мыла-то где взять?

– Не знаю, – честно признался Чуянов. – Найдите.

Средь дня заскочил домой пообедать, опять звонок:

– Откуда говорят?

– Из зоопарка.

– Чего вам от меня понадобилось?

– Слониху Нелли кормить надо.

– А что слоны едят?

– Не знаем, как в странах капитала, – отвечали Чуянову, – а советские слоны едят много.

Чуянову хотелось обложить говорившую «дурой»:

– Если Нелли все жрет, так все и давайте.

– Овощи-то на базар не пойдешь покупать. Дорого!

– Господи, да выкручивайтесь

как-нибудь…

Наплыв беженцев увеличился. Поезда с юга подвозили по восемь тысяч человек в день, а сколько приплывало по Волге – не поддавалось учету. Среди эвакуированных – с севера – появились и ленинградцы. Они уже хлебнули горя, всякого навидались. Рассказывали, что рабочий у станка получает 250 граммов хлеба, прочие – 125 граммов. Чуянов зашел в столовую обкома.

– Ну-ка, – сказал хлеборезу, – отпили мне сто двадцать пять грамм. Хочу посмотреть, сколько получится…

Дома Чуянов включил радиоприемник, и сразу же послышался четкий стук в двери. Жена сильно испугалась.

– Не вздрагивай: это же позывные Би-би-си… Призывно и настойчиво постучав в двери радиослушателей, Би-би-си сообщило, что 17 декабря японцы совершили вероломное и коварное нападение на американскую базу Пирл-Харбор, расположенную на Гавайских островах. Вслед за тем гитлеровская Германия объявила войну Соединенным Штатам Америки.

Конечно, среди сталинградцов сразу пошли разговоры:

– Надо же, а! До чего же паразит нахальный. Уже под Москвой получил в зубы, а ему все мало, на войну так и лезет…

В один из дней секретарша обкома доложила:

– Алексей Семеныч, а к вам опять… изобретатель!

Чуянов даже за виски схватился, простонав:

– Господи, когда я от них избавлюсь?..

А принять надо. Вошел старомодный дядечка. Очень опрятный. На костылях. В шляпе. Он держал деревянную коробку. Вежливо объяснил, что учительствует в казачьей станице Алексеевской:

– Как учитель физики, на досуге изобретательствую.

– Очень приятно. Что изобрели?

– Электрический пулемет. («Все у меня есть, – подумал Чуянов, – только вот этой штуки еще не хватало. Ладно, мы и не такое видели. Переживем».) Мое изобретение имеет большое будущее, – сказал учитель, – и оно способно свершить переворот в войне не только в тактическом, но и в стратегическом аспекте. 

– Не сомневаюсь. Прошу. Садитесь. 

– Спасибо. Мы постоим. Можно показывать?

Чуянов так уже изнемог от разных эдисонов, что ему было все равно, и он безнадежно махнул рукой: 

– Чего стесняться в родимом отечестве? Валяйте.

Учитель извлек из сундучка странную машинку, внутри которой что-то мяукнуло; от машинки тянулся электрошнур.

– Вы не боитесь? – вдруг спросил он Чуянова. 

– Боюсь. А вы?

– Я тоже. Побаиваюсь. За обстановку. 

– Ничего. Она казенная. Вон там штепсель. Видите?

– Вижу. Внимание. Эксперимент. С великим извинением…

С этим «великим извинением» он воткнул вилку в розетку, и с этого момента Чуянов перестал понимать, что происходит в этом мире. Сначала – треск! Лампа на столе – вдребезги, люстра – на полу. Штукатурка отделилась от стены. В кабинете не продохнуть от пыли. Разгром полный. Изобретатель сказал: