Барбаросса
Шрифт:
– Следует ожидать важных операций на Востоке?
– Да, Роммель. Если мы и сейчас не добьемся решительных успехов, значит, немецкий народ выродился в ничтожество, он не имеет право на существование, и пусть он подыхает, – сказал Гитлер («…и я тогда, – писал Роммель, – в первый раз заподозрил фюрера в ненормальности…»).
Как раз в эти дни Гальдер предупредил Гитлера, что русская промышленность после эвакуации на Восток начинает набирать небывалую мощь, ее заводы в глубоком тылу способны в ближайшее время поставить на конвейер 600—700 танков
– Хватит гипербол! – не поверил Гитлер и сразу обозлился. – Я ведь еще не забыл о кризисе с зубными щетками…
– Мой фюрер, – отвечал Гальдер, – я согласен, что хороший ширпотреб так и останется недостижимой мечтой в русском народе, но танки! Они делают их быстрее нас.
Гитлер прогнал от себя начальника генштаба, а потом жаловался Борману, что Гальдера он не может терпеть:
– Этот баварец становится невыносим! Гальдер теперь взял моду преподносить мне всякие гадости. По его откормленной морде я вижу, что ему нравится играть на моих нервах…
Генерал Фромм тоже не пощадил его нервов:
– Как начальник резервов, вынужден огорчить вас: сейчас мы имеем некомплект в шестьсот двадцать пять тысяч человек.
– Выньте их из кармана, Фромм! Не стесняйтесь.
– Можно объявить призыв семнадцатилетних. Правда, германские законы в этом случае требуют согласия родителей.
– Мамочки и папочки пускай заткнутся, – сказал Гитлер. – Сейчас не до их прощальных воплей на вокзалах.
– Я такого же мнения, мой фюрер. Резервы обнаружены и у Геббельса: он держит вне призыва здоровущих кобелей вот с такими глотками, которые в кабаках распевают о Лили Марлен.
– Верно, Фромм! Теперь их песенка спета. О женских прелестях Лили Марлен могут распевать лишь наши заслуженные ветераны, еще не потерявшие голос от морозов в России.
Оказывается, Фромм обрыскал все тупики и закоулки рейха, где скрывались уклоняющиеся от фронта:
– Следует потрясти и Геринга: у него в люфтваффе на одного летающего по пять-десять бездельников обслуживающего персонала. Наконец, – закончил Фромм свой доклад, – можно сократить прислугу в зенитных расчетах. К зениткам можно поставить девок или подростков, любящих ковыряться с техникой.
– С вами, Фромм, приятно иметь дело.
– Служу великой Германии… хайль Гитлер!
28 марта состоялось секретное совещание в ставке Гитлера, и по своей значимости оно имело столь же важное значение для судеб войны, как и недавнее совещание в кабинете Сталина.
Проблемы, столь мучительные для нашей Ставки, угнетали и верхушку гитлеровского вермахта, и эти проблемы – удивляться тому не следует! – во многом совпадали. Со слов Гейнца Гудериана понятна их суть. «Весной 1942 года, – вспоминал он, – перед немецким верховным командованием встал вопрос, в какой форме продолжать войну: наступать или обороняться?..»
Самой оригинальной – и пожалуй, самой неглупой! – была точка зрения адмирала Деница, который заявил:
– Сейчас возник такой момент,
Деницу тут же здорово влетело от владык вермахта:
– Вы разве не верите в нашу победу на Востоке? В пустынях Ливии более заинтересован Муссолини, а Роммель останется при нем вроде мальчика на побегушках… Конечный результат всей войны должен проявиться в России, и только в России!
В основу летнего наступления вермахта был положен проект «Блау» – о выходе вермахта к Волге и на Кавказ, о чем еще зимою столь настырно хлопотал Адольф Хойзингер.
– Я, – сказал Гитлер, – вынужден повторить то, что твердил еще в прошлом году. Русские не так уж чувствительны к окружениям, как мы, и потому нам следует освоить принципы очень плотных окружений, чтобы уничтожать их внутри будущих котлов. «Блау» подразумевает экономические цели – захват русских нефтяных ресурсов – и политические – с выходом в страны Ближнего Востока, чтобы изолировать Советы от их союзников на юге и заставить Турцию выступить против Сталина…
К этому времени пантюркисты Анкары, наследники былой славы Османлисов, уже выпустили в продажу карты, на которых советские территории с мусульманским населением – вплоть до Казани! – были заштрихованы как турецкие владения. А басмаческие шайки, нашедшие приют в горах Афганистана, готовились снова ринуться в нашу Среднюю Азию.
– Турецкий премьер-министр Сараджоглу, – сообщил Гитлер, – обещает моему послу фон Папенау выставить летом в турецкой Армении двадцать шесть полнокровных дивизий. В этом случае японцы тоже расшевелят боевой пыл своей Квантунской армии…
Все, что сказал Гитлер на этом совещании, было хорошо им аргументировано, никто не смел ему возражать, лишь Йодль высказал оперативные сомнения.
– Но, усиливая группу «Юг», – заметил он, – мы тем самым ослабляем «Центр» и «Север», что позволит, думаю, Жукову проникнуть в направлении на Шмоленгс.
– Для этого, – отвечал Гитлер, – у него не хватит сил, ибо, ощутив привкус катастрофы на юге, Сталин начнет спешно перебрасывать свои силы от Ленинграда и Москвы.
В глазу Кейтеля броско посверкивал монокль:
– После той бани, какую мы устроим русским у Барвенковского выступа, следующий удар барона Вейхса на Воронеж сначала будет выглядеть началом фиктивной операции «Кремль»! Русские подумают, что на этот раз мы идем на Москву через Воронеж. Когда же в Москве догадаются, что они обмануты, будет поздно. Котел вберет в себя все русские армии, размещенные по хордам гигантского треугольника, углами которого станут: Воронеж – Таганрог – Сталинград… Дорога на Кавказ станет открыта!
На этом совещании все немецкие генералы были раболепно солидарны с Гитлером. Правда, Франц Гальдер еще долго брюзжал перед Адольфом Хойзингером, но его брюзжание один Хойзингер и расслышал.