Бард
Шрифт:
Когда он обернулся, поляна погасла… Не было ни цветов-тройчаток, ни золотоглазок… Только зелень и тьма.
«Такая прекрасная, - думал он, - нечеловечески прекрасная… вообще нечеловеческая.
Ее лицо в моих ладонях - точно полные ладони чистой холодной воды, в которой играет солнце.
Какую песню я спою ей, ах, какую песню!»
Черная фигура выдвинулась из тьмы, и он вздрогнул. Потом понял.
– Ты следил за мной, Ингкел?
– Я всегда слежу за тобой, - сказал Ингкел.
– Так мне велел
– Элата мертв.
– Да, - согласился Ингкел, - Элата мертв. Но я жив. Быть может, ты вздумаешь бежать. Быть может, ты вздумаешь уйти к своим. Ты предал своих, предашь и нас.
– Я никого не хотел предавать, Ингкел. Это помимо меня. Но сейчас это не важно.
Они шли бок о бок по пустой тропе с погасшими цветами-тройчатками.
– Видел самолеты?
– спросил Фома.
– Да.
– Будет война.
– Да, - сказал Ингел, - будет война. Мы все умрем.
– Ингкел, - терпеливо сказал Фома, - это война. Сначала они ударят с воздуха. Потом зачистят оставшихся. Никто не уйдет.
– Значит, мы умрем, - сказал Ингкел.
– Спой нам. Спой нам песню сбора. Спой песню боя.
Он повернул к Фоме спокойное, улыбающееся лицо.
– Ингкел, они вот-вот ударят.
– Ты боишься?
– Ингкел презрительно улыбнулся.
– Я заслоню тебя своим телом!
Кэлпи в своем древесном убежище смеялись и переговаривались, заряжали самострелы и правили острия копий. Балор улыбнулся и помахал ему рукой.
– Мы зажгли огни, Фома! Мы наконец-то зажгли костры! Смотри, смотри!
Кругом в листве горели огни, почему-то цветные, словно фонарики на елке… Или это голоса и смех кэлпи окрасили их в разные света?
– Вы что, - спросил Фома, - с ума сошли?
– Но предстоит битва! Великая битва! А пока она еще не началась, мы проведем время в веселье и отваге, Фома! И ты споешь нам!
«Я человек, - думал Фома, - я понимаю то, чего не понимают они! И я фомор. Я знаю то, чего не знают люди. Я сумею. Я справлюсь. Надо только подобрать правильные слова».
– Я спою вам, - сказал он.
– Передайте всем. Я спою. Только всем гнездам. Сразу.
– Это хорошая мысль, Фома, - одобрил Балор.
– Соберемся все вместе, пока нас не убили. Ты будешь петь о нашей храбрости?
– Я буду петь о любви, - сказал Фома.
– О жизни и о любви.
– Наверняка, - сказал Балор, широко улыбаясь, - наверняка ты сложишь прекрасную песню!.. …Он плыл, закрыв глаза. Так почему-то было легче.
Легкое эхо от плеска волн о борта его лодки, от ударов шеста о воду, от шелеста листьев над головой соткало сложную картину из теней и света. Запретный остров под закрытыми веками казался четче, чем наяву - корзинка цветов и листьев, торчащая из воды. Он открыл глаза.
За спиной, точно поплавки, качались лодки, присоединялись еще и еще, выныривали из темноты, точно хищные остроносые
И тут он услышал зов.
Зов был таким ясным и четким, словно кто-то окликнул его по имени.
Он осторожно шестом развернул лодку носом вдоль рукоятки Большого Ковша.
Лодки за его спиной тоже чуть развернулись, едино и слаженно, точно стая черных рыбок.
И он увидел остров. По сравнению с тем, что он себе представлял, он словно бы немного вырос. Вода вокруг него была чистая и спокойная. Он обернулся и увидел лодки кэлпи.
Дальше, за лодками, небо горело.
Больше ничего, только пурпурное небо, отозвавшееся у него в голове тяжелым медным звоном, но он видел. Горело изящное убежище кэлпи в плавнях, горели бревенчатые настилы и лесенки, рыбы всплывали белыми брюхами вверх, птицы носились по небу, точно пылающие лоскуты тряпья, ондатры выбирались на берег и безуспешно пытались отчистить слипшуюся шкурку, листья ивы сворачивались в бурые свитки, и прежде чем заняться пламенем, на них проступали огненные письмена на неведомом языке.
И катился в туче брызг, точно огромное блестящее черное колесо, в боли и ярости кусая себя за хвост, выпрыгивал из воды в тщетной попытке спастись страшный водяной конь.
Но здесь было тихо. Вода плескалась о белую полоску берега. Он обернулся и крикнул:
– Ждите здесь! Все ждите здесь!
И высоко поднял свою арфу, чтобы все увидели ее.
– А-а-а!
– крикнули кэлпи и ударили древками копий в днища своих лодок. И только Ингкел, чья лодка шла бок о бок с лодкой Фомы, крикнул:
– Куда ты нас привел?
– Туда, где нет войны, - сказал он и соскочил в воду. Вода завертелась у его колен, с чистого твердого дна поднялись облачка мути.
Он по-прежнему держал арфу высоко над головой, чтобы она была видна всем.
– Оставайтесь здесь!
– крикнул он, и арфа ответила грозным рокотом.
– Оставайтесь здесь. Я привел вас в убежище! Дельта горит!
– А-а-а!
– закричал фоморы.
– Ты умный и хитрый! Ты привел нас, чтобы переждать огонь! Они убили нашу Дельту! Нашу Дельту! Мы отомстим!
Он вновь попытался пересчитать лодки, но лодки плясали на воде, и он все время сбивался. Сколько их? Пятьсот? Тысяча? И в каждой - по двое кэлпи, и все собираются мстить!
«Ничего, - подумал он.
– Я бард».
И тут он увидел ее. Она стояла на пригорке, поросшем бледной травой, и стайка золотоглазок вилась вокруг ее лица.
– Хорошо, что ты пришел, любовь моя, - сказала она тихо, но он услышал ее голос так отчетливо, словно он прозвучал прямо у него в голове.
– Я позвала тебя, и ты пришел! Но зачем ты привел весь мой народ?