Бард
Шрифт:
– Теперь мы пускаем лодку по воде днем. Ставим на нее такую вашу машинку. Она срабатывает, когда лодка с мертвецами далеко. Огни загораются далеко. Нас не найти. Мы учимся…
– Все равно мы вас убьем, - сказал Фома.
– Вы трусы. Вы бьете в спину.
– Мы воевали храбро, - рубиновый глаз серебряной рыбки блеснул красной искрой.
– Мы стояли лицом к лицу. Против ваших ружей. Мы знали честь. Но вы превратили нас в трусов.
– Вы всегда были трусами, - сказал Фома.
– Вы сделали это, - настаивал кэлпи.
– Вы убили наших бардов.
– Мы стояли гордо. Мы воевали смело. Барды
– Так вам и надо. Так и надо вашим бардам.
– Вы не соблюдали правила войны. Бардов нельзя убивать. Они неприкосновенны. Но кто-то надоумил вас. Кто-то догадался стрелять в бардов. Охотиться на бардов. Барды не прятались. Их было легко убивать.
– Мне нет дела до ваших вонючих бардов, - сказал Фома.
– Ты не важен, - сказал кэлпи, - барды важны.
Фома вдруг заплакал. Ему было очень стыдно, но он ничего не мог с собой поделать.
– Отпустите меня, - всхлипнул он, размазывая слезы, - пожалуйста. Что вам стоит? Скажете, что я убежал…
– Вы нашли гнездо бардов в Дельте. Вы выжгли его с воздуха, - твердил свое кэлпи.
– Больше не осталось бардов. Теперь мы воюем, как вы - подло.
– Мы не воюем подло, - возразил Фома и поскреб ложкой по дну котелка. Оказывается, он сожрал все эту их вонючую еду. И даже не заметил.
– У вас нет правил войны, - сказал кэлпи, - у вас нет чести. Но иногда… - Он задумался.
– Иногда вы поете песни. Я сам это слышал. Вы поете песни.
Когда Фоме было семь, кэлпи перебили охрану и подорвали цистерны с нефтью.
Фома проснулся посреди ночи, потому что за окном было светло. Багровый колеблющийся свет заливал комнату, простыни на постели казались красными. Далеко за домами горел огонь, что-то бухало, выла сирена, перекрывая дальние людские крики. Фома слез с кровати и подошел к окну: там, вдалеке, черные деревья, крыши домов и наблюдательные вышки четко вырисовывались на фоне яркого разноцветного пламени.
– Мама, что это?
– Отойди, - тут же сказала мама, но не дождавшись, когда он послушается, подбежала, схватила его и оттащила от окна.
– Ты можешь пораниться осколками.
– Окно разобьется?
– поинтересовался Фома деловито.
– Не знаю, - мама повернулась к отцу, который уже натягивал куртку.
– Что случилось?
– спросила она. Голос у нее стал тоненький, как у девочки.
– Похоже, горят цистерны, - сказал отец.
– Цистерны с нефтью.
– Кэлпи?
– Может быть.
– Но это же совсем рядом! Как они ухитрились пробраться?
– Кэлпи не дурачки. И они гораздо хитрее, чем о них думают. Они больше не ложатся грудью на пулеметы, как раньше. А мы-то бросили все на охрану новой буровой установки! К ней-то легче подобраться; она в нескольких километрах от Территорий. А они взяли и подорвали цистерны, завтра должен был прилететь грузовоз с Суши, ну, вот…
– А если они вот так… нападут на школу или больницу?
– Зачем?
– спросил отец.
– Ну… это же нелюди. Кто может
– Кэлпи, конечно, не люди, - согласился отец.
– Именно поэтому они ничего не делают просто так. Не волнуйся, они не нападут на школу. Никогда. Зачем им это?
– Откуда ты знаешь?
– Я верю специалистам. Кому же еще верить?
– он горько усмехнулся, потом сказал: - Ну, ладно, - торопливо поцеловал маму и ушел. А Фоме мама велела вернуться в кровать. Сама она осталась в комнате с ним, но на кровать не села, а продолжала ходить взад-вперед, сжимая руки. То подойдет к окну, то к двери. Так и ходила, Фома уже задремал, а все равно слышал сквозь сон ее шаги. Скрип половиц вторил им.
Во сне Фома смутно видел клубящиеся тучи огня и черных людей, которые, суетясь, как муравьи, разворачивали брезентовый рукав…
Отец вернулся под утро, от него остро пахло гарью, куртка сделалась черной, а лицо черно-красным.
– Я вызову врача, - испуганно сказала мама.
– Врачам сейчас есть чем заняться, - отмахнулся отец.
– Это и вправду кэлпи?
– шепотом спросила мать.
Отец устало кивнул и начал стаскивать куртку, при этом досадливо морщась.
– Сволочи. Никого не жалеют. Ни себя. Ни нас. Мама то ли вздохнула, то ли всхлипнула.
– Что им от нас надо? Почему не оставят нас в покое?
– Это конкуренция, - пояснил отец, - за пространство и за ресурсы. Сначала проигрывали мы, но потом на Суше разработали толковую стратегию, и стали проигрывать они. Но остановиться они не в силах.
– Что же они, - шепотом спросила мама, - так и не успокоятся, пока не…
– Скорее, наоборот, - сказал отец.
– После войны их и осталось-то всего ничего. Это они от бессилия.
«Вырасту и убью всех кэлпи», - подумал Фома. Он представил себе, как с настороженным оружием пробирается болотами, где в тине ворочаются огромные рыбы, как уходят вверх частоколы тростника, оставляя лишь узкую синюю полоску неба, и где-то там, в плавнях, на заросших островках, скрываются злобные зеленокожие твари, но он, Фома, сильный и смелый, и у него верные боевые друзья.
Мать звякала чем-то, вполголоса переговариваясь с отцом, пахло спиртом и дегтярной мазью, но Фома уже не слышал - он плыл на легком катере по темной воде, урчал мотор, и плавни смыкались над его головой.
Он вздрогнул и проснулся.
От прогоревшего костра тянуло кисловатым дымом, листва была черной, а небо - густо-синим; а ведь дома из окна ночное небо казалось черным, а листва - зеленой. Крупные звезды сияли разноцветными огнями, а раньше он думал, они все одинаковые - белые и холодные.
Он пошевелился на жестком ворохе сухих стеблей тростника. Тело зудело от укусов песчаных блох, правое запястье охватывала причудливо вывязанная петля, веревка другим концом прикреплялась к запястью одного из кэлпи. Сейчас она натянулась и дергалась туда-сюда. Оттого Фома и проснулся.
В сумраке меж черных стволов сновали высокие гибкие фигуры. Он нагнулся и попытался зубами ослабить узел. Веревка была гладкая и скользкая, как змея.
Кэлпи повел рукой, и Фома нырнул к нему головой вперед.