Бархат
Шрифт:
— Ладно, нам тоже пора. Бритт, пойдем? Фрида, ты едешь домой или снова к Густаву?
Фрида чуть покраснела:
— Конечно, домой. При чем здесь Густав?
— Конечно, ни при чем.
Ларс звонил в дверь уже третий раз, но никто не открывал. Наконец послышались шаги, но не из квартиры Лукаса, по лестнице поднималась соседка. Поздоровавшись, она заметила:
— Мне кажется, там никого нет…
— Боюсь, что так, — усмехнулся Ларс.
Женщина добавила:
— Уже несколько дней нет…
— Вы думаете?
— Я знаю!
Ларс набрал номер Линн.
— Ларс, я за рулем.
И снова отбой.
Она позвонила сама:
— Ларс, я думаю, нам действительно стоит встретиться и поговорить, но только завтра. На сегодня с меня достаточно.
— В полиции все знают, Линн. Мне нечего больше сообщать Вангеру.
— Я слышала, что ты прокричал вслед. До завтра.
На следующий день они встретились в «Хермансе» на Седре. Ларс не надеялся, что вид покачивающихся гамаков или корабликов на водной глади поможет Линн расслабиться, просто терраса ресторана действительно расположена исключительно удачно — настолько высоко над набережной, что самой набережной не замечаешь, если не подходить к краю, то видны лишь Шеппсхольмен и Гамла-Стан.
Для Линн это особенное место, совсем рядом обожаемая Лестница последнего гроша, по которой она столько раз сбегала и поднималась во время утренней пробежки, когда жила в СоФо вместе с Бритт. Это было еще до встречи с Ларсом, сейчас казалось, что безумно давно…
Ларс ждал жену, напряженно вглядываясь в каждого выходившего на террасу. Линн не опоздала, но он все равно нервничал. Что будет говорить, не знал, просто хотелось посмотреть в глаза, коснуться рукой. Они давно не были вместе, давно не разговаривали наедине: как только начались неприятности из-за Карин, Линн словно отгородилась от мужа прозрачной стеной — рядом и где-то далеко, и Ларс не знал, как пробить эту стену. Он понимал, что Линн просто защищается, что устала от неприятностей, от обид и проблем, связанных с ним, и не знал, как убедить, что это не по его вине. Теперь вот болезнь Жаклин… Хотя с нее все и началось.
Когда Линн показалась в двери, ведущей на террасу, у Ларса сжалось сердце — она хорошела с каждым днем. Фигурка Линн восстановилась после родов и даже улучшилась. Волосы отросли и снова заплетены в так любимую Ларсом косу.
— Здравствуй, прекрасно выглядишь.
— Спасибо, Ларс.
Они сидели, глядя на корабли и катера, и не знали, как начать разговор.
— Линн, я не знаю, что объяснять. Если есть вопросы, спрашивай.
— О чем? О Жаклин я уже знаю, Фрида заставила Вангера все рассказать, хотя я должна бы знать от тебя и давно. Знаешь, вот это было самым страшным — понять, что ты мне ни на миг не доверял, все время скрывал. Это значит, что я для тебя так и осталась игрушкой.
— Ты не права!
— Почему же? Помнишь, ты учил меня раскрепоститься, слушать свое тело, потакать своим желаниям… Тело, Ларс, всегда только тело, но мы никогда не говорили о душе, о том, что на сердце и в голове. Ты никогда не считал меня равной, я сама себя такой не считала. Но только до тех пор, пока мне не пришлось защищаться по-настоящему.
— Что бы ты сейчас ни сказала, все будет справедливо, но я молчал не из-за недоверия, попробуй это понять. Я не хотел впутывать тебя, не хотел осложнять тебе жизнь.
— Это и есть
— Я не смогу без вас с Мари. Просто не смогу. Я выполню любые твои условия, только дай мне шанс все исправить.
— Никаких условий. Мы просто будем жить каждый своей жизнью. Хотя единственное условие я все же поставлю.
— Согласен на любое.
— Ты подпишешь согласие на любые передвижения Мари со мной и общаться с ней будешь только в моем присутствии и на моей территории.
— Ты хочешь увезти Мари?
— Если мне придется это сделать, я сделаю. Ты просто не оставляешь выбора.
Он долго смотрел вдаль, потом вздохнул:
— Я надеялся, что вы ко мне вернетесь…
— Куда, в замок? Или на Эстермальмсгатан?
— Линн, я подожду, только не рви все совсем, прошу тебя. Со дня первой встречи с тобой у меня никого, кроме тебя, не было. Никакие Карин или Жаклин мне не нужны. В этой нелепой цепи случайностей с Карин моя вина, но Жаклин я не мог бросить. У нее только мы со Свеном, и она действительно тяжело больна. Жаклин не могла никем руководить и ничего возглавлять, ее жизнь настоящий кошмар — днем сидеть с зашторенными окнами, столько лет не видеть солнца… Она не могла и шагу ступить без поддержки. Аника делала ей операции не ради изменения черт лица, а просто удаляя следы страшных ожогов из-за появления на солнце.
Линн смотрела на такое любимое лицо и вспоминала, как тонула в омуте серых глаз с самой первой их встречи. Кто же мог подумать, что страшные тайны Ларса воздвигнут между ними такую стену?!
— Что ты еще скрываешь от меня? Можешь не говорить, я просто пытаюсь понять, сколько еще секретов в твоем рукаве.
Ларс не успел ответить, зазвонил телефон. Посмотрев на экран, он нажал отбой, но вызов повторился.
— Это Свен, что-то случилось, если он так настойчив.
— Ответь, даже если это Карин или Жаклин. Я пока схожу за напитком себе.
Поднявшись, она огляделась. Яркий солнечный день, посетители сидели или лежали на травке, покачивались в развешанных гамаках, болтали за столами… у всех все хорошо, а у них снова какие-то опасности, мрак и тоска. Только-только начал налаживаться хоть какой-то разговор, но снова вмешалось прошлое Ларса. Оно не отпустит никогда, ни единой минуты, пока жива Жаклин, у них не будет спокойной жизни, даже не вонзив свои клыки ей в горло, Жаклин умудрялась пить кровь Линн.
Но далеко отойти от стола Линн не успела, последовал оклик Ларса:
— Линн… Ее больше нет.
— Что?
— Жаклин вышла в купальнике на солнце. Для нее это смерть.
— Ларс… — Линн просто растерялась, не зная, что сказать, а потому села на свое место. Губы дрожали…
— Она убила себя. Свен говорит, оставила записку, что хочет в последний раз увидеть солнце.
— Спасти было нельзя?
— Знаешь, она ведь не была ни жестокой, ни даже злой, но больше двадцати лет ночной жизни… не видеть солнца… пить человеческую кровь… чувствовать себя изгоем… Кто угодно с ума сойдет. Жаклин ненавидела всех, кто мог себе позволить загорать и вообще свободно двигаться.