Барракуда

Секула Хелена

– Да славится имя Господне.

– Во веки веков, аминь, – по здешнему обычаю ответила женщина, но вздрогнула от неожиданности.

Сняла темные очки и стала их протирать, хотя им не от чего было запачкаться. Удивительные стекла были в тех очках – на солнце они темнели, в тени бледнели, становясь совсем прозрачными.

– Издалека Бог привел? – деликатно спросила бабушка.

– Издалека, – ответила женщина холодно и неприступно.

И бабка не спросила, откуда же, а подала ей на листке горсть земляники.

– Ищете кого?

– Нет, хочу жару переждать.

Женщина поблагодарила за подношение и стала осторожно есть

ягоды, беря в рот по одной, чтобы не смазать блестящую помаду на губах. Бабка Иоанна, как человек воспитанный, смотрела на женщину не прямо, а искоса, украдкой.

Красивая женщина, хотя в годах. Известное дело, знает способы всякие, чтобы красоту сохранить. Фигура у нее тонкая, прямая, тяжелой работой не изувеченная. Штаны на ней голубые, но не джинсы, джинсы бабка видела. На ногах остроносые туфли рыжего цвета, как буковые листья, а еще рубашка на ней, тоже голубая, вроде мужской, и рукава подвернутые.

– На этом месте стояло расстрелянное село, – сказала бабка Иоанна, чтобы затронуть общую струну, если это бывшая землячка, как она заподозрила.

– Война весь мир усеяла могилами, – отрезала незнакомка и вытащила из сумки на длинном ремешке пачку сигарет, выщелкнула одну, тонкую такую, прикурила от плоской заграничной зажигалки, сверкающей золотом и перламутром.

– Где-то я вас видела…

Лицо незнакомки никого старухе не напоминало, но вела себя женщина так, словно здесь родилась. И еще волосы. Такие светлые гривы, как солома от спелой пшеницы, были у женщин из рода Бортников.

– Вы на Бортников смахиваете, – хитро гнула свое бабушка.

– Люди бывают похожи между собой, – уклонилась незнакомка от ответа и выдвинулась на солнце, отчего стекла ее мудреных очков потемнели, а человек со спрятанными глазами все равно, что в маске: не увидеть ни волнения, ни лжи, ни страха.

Попрощалась она с бабкой и сразу уехала, не ожидая, когда спадет жара.

«А чего ей бояться?» – все думала старшая из Смольников.

Может, на совести ее грех какой лежит, вина страшная? Или в том мире, где заработала она себе такую роскошную машину, пришлось отречься от корней своих? О таких случаях бабка слышала, и в их селе случались.

– А про Ядьку Травников выспрашивали такие… тоже по-заграничному одетые. И между собой не по-нашему говорили. Я тогда за вдовой рыбака ходила, и с ними только сноха виделась, но они с ней по-нашему говорили.

– Мама все путает. Одеты, правда, как ряженые, и между собой говорили, вставляя незнакомые слова, но кто их знает, какой они нации, – поправила мать хозяина.

Молодые в поле, дети в школе, она одна в целом доме. Распалила печь на хлеб, как раз угли вымела, а в квашне уже тесто ушло, аж просится, чтобы хлебы творить.

И тут ввалились к ней те чужаки.

Двое, одетые в зеленое. Ну, чисто бредущие из плена солдаты, потому что какие-то на них рубахи без пояса, расхристанные, полинялые… словно в лагерях сто лет сидели, а на рукавах нашивки иностранные.

– А что они хотели знать?

– Пишет ли она тут кому-нибудь, остались ли у нее родственники… Да что с того, коли они не умели отличить Ядвиську Никодимовых от Ядьки Травников.

Поскольку своим видом они разбередили самые страшные раны, женщина даже не сказала им, что много лет Ядьку с матерью считают умершими, – с тех пор, как они пропали в первую послевоенную осень.

А люди эти, хотя и выпытывали, что могли, у остальных жителей села,

все терялись среди одинаковых фамилий. Старинные же прозвища послевоенному поколению уже ничего не говорили.

– Визитную карточку оставили.

Старшая бабушка сунула руку за образ Христа и вынула кусочек картона. На нем значился адрес варшавской адвокатской конторы, которая, как потом оказалось, действовала от имени американского агентства по приказу Станнингтона-старшего.

Станнингтон долго совершал ту же ошибку, что и его сын Этер, и Бей Оскерко, и отец Бея, адвокат Оскерко.

Никому из них не хватило воображения предположить, что мать и дочь покинули Соединенные Штаты и вернулись в родную страну. Поэтому вместо того, чтобы искать их в Польше обычными средствами, они пытались использовать только косвенные связи и через возможных корреспондентов или близких добраться до Суражинских в Америке.

АДВОКАТ OCKEPKO

Друг моего сына Бея, Этер, по приезде в Польшу захотел построить дом в Вигайнах.

В том месте, где сто лет назад родилась его бабка, где с незапамятных времен жили его предки. Откуда вела свой род женщина, в которой Этер предчувствовал самого близкого человека, хотя он никогда не говорил об этом вслух.

Покупка поросшего лесом участка в старых Вигайнах потребовала бы невероятно долгого времени. Администрация области безрезультатно старалась выработать проект застройки этой территории, но пока ничего хорошего не получалось.

Я перечислил Этеру все трудности. Он повел себя разумно.

– Если не на родине Гранни, то хотя бы поблизости. Лишь бы у реки и в лесу.

Ничего себе: немедленно обеспечить иностранцу покупку земли в Польше. Я надеялся только на Ориль.

Я давно знал это село в сорока километрах от столицы, расположенное над Бугом, откуда была родом Бронислава, моя няня довоенных лет. Когда после освобождения Польши я вернулся из Англии, закончил прерванную учебу и начал работать, она присылала своих многочисленных родных и знакомых, моих первых клиентов. Со временем я подружился со многими жителями деревни.

Даже староста Мишковяк, полновластный хозяин Ориля, благосклонно ко мне относился. Он умел устраивать даже самые невозможные и сложные дела. Деревня знала его достоинства и недостатки и всегда выбирала ходоком, особенно если надо было что-нибудь дешево купить, продать или попросту украсть.

Я поближе познакомился с ним, когда в деревне решили продать под дачные участки дикие луга и песчаные пригорки, поросшие соснами, можжевельником, терновником и красным барбарисом.

Получив разрешение от администрации области на продажу земли, Мишковяк стал старательно выбирать клиентов. Я мог ему помочь, поскольку среди моих знакомых нашлось много ученых и писателей, которые не прочь были бы обзавестись дачей в столь красивом месте. Однако Мишковяк по-своему решал, кому уступить землю, а кому отказать. Прежде всего, он руководствовался своекорыстием, затем интересами деревни, а потом уже оригинальным патриотизмом. Продавая участок известному ученому, Мишковяк горько жалел, что его собственные дети пока маленькие, не скоро еще будут поступать в институты и знакомство с паном профессором пропадет зря. Когда я стал прицениваться к участку для Этера, все сначала шло гладко, и только у нотариуса староста сообразил, что землю покупает иностранец. Он чуть не заплакал.