Барракуда
Шрифт:
До сих пор я ничего не брала из вещей Ванессы, но в случае чего всегда смогу внушить ей, что она сама велела избавиться от костюма. Скорее всего, она вообще не заметит пропажи. Я знала тряпки, которые она любила рассматривать, если не надевать. Остальные Ванесса запихивала в дальний угол и потом забывала про них. Экономная до скупости, она совершенно не заботилась о состоянии своего гардероба.
Пролистав подшивки «Вог», я проанализировала все воплощения, лица и силуэты Анны-Мари. Запомнила ее характерные черты, постаралась проникнуть в ее душу.
К обеду – а обедать Ванесса выходила в пять часов – я подала вино, куда добавила безвредный отвар из трав, который не дает никаких побочных эффектов. Заснет пораньше, так вылакает меньше коньяка, здоровее будет.
Через два часа я уложила шефиню в постель. В семь вывела из гаража машину Ванессы, переливающуюся изменчивыми зелеными бликами, как павлиний хвост. У Анны-Мари была такая же. Новый Поль, нищий турок, с поклоном открыл мне ворота.
Машину оставила на стоянке. К дому, где я снимала чердачок, не стоило подъезжать на столь элегантной тачке.
Меня так увлекло превращение в Анну-Мари, что вопрос, как отнесется к этому Этер, пришел мне в голову, только когда я остановилась у его дома.
И тогда я впервые заметила какого-то подозрительного типа. Нюхом, спинным мозгом почуяла опасность. Неужели мне на хвост села полиция?
– Анна-Мари! – Этер не узнал меня.
Но я не могла вволю насладиться своим искусством перевоплощения, мне было не по себе от присутствия типа на улице.
– Вот видишь, какая обманчивая вещь – внешность, – назидательно сказала я, сбрасывая парик цвета спелой пшеницы.
– Мерседес? – Он онемел от изумления. Этер знал меня только под этим именем. Он проследовал за мной в ванную и смотрел, как я смываю с лица черты Анны-Мари.
Молчаливый, мрачный, Этер как-то странно смотрел на меня, когда я, уже не похожая на девушку с обложки, уселась с ним ужинать. Я почувствовала себя незваной гостьей.
В тот момент я многое бы отдала, чтобы превратиться в знаменитую манекенщицу. Но дело было совсем не в ней, случайной знакомой. Я мало знала про Этера, и мне, замороченной любовью, отказал врожденный дар угадывать людей.
Он был закрыт для любви. Охваченный чувством собственной инакости, ущербности, заклейменный небытием матери. В его памяти не осталось даже следа от ее личности. Эта особенность рождала в Этере бунт против действительности и желание изменить эту действительность. Он все еще оставался маленьким мальчиком, а мысли о матери превратились в манию.
Приложил к этому руку и отец, который возводил безумные препятствия на пути Этера к истине, и другие люди, которые кто искренне, кто ради денег помогали Станнингтону-старшему.
И я внесла свою лепту, открыв ему существование ненормального брата.
– Ты кто? Актриса?
До моего маскарада он не спрашивал, кто я.
– Аристократка. Во мне течет кровь нескольких поколений благородных конокрадов. Мои дед и прадед уводили только чистокровных жеребцов. Даже мой отец, неудачливый мошенник, старался
– Ты забавная.
– Очень забавная. Особенно когда говорю правду.
Этер не принял мое признание всерьез, а я и хотела, и не хотела, чтобы он поверил. Но его занимали только проблемы Этера-Карадока, а не чужие биографии.
– То есть ты все знаешь…
– Я переоделась для розыгрыша. А что я должна знать?
– Никого не заметила возле дома?
– Естественно, заметила. Какая-то странная живность шатается у ворот.
– Именно.
Избегая моего взгляда, Этер смущенно пробормотал, что у дома прохлаждается личность, подосланная его папашей. Папик разгневан дружбой сына с молодым поляком. Папика вообще беспокоит общение сына с интернациональным табуном студентов, но на поляков у него особенная аллергия. Папик у нас сноб и активно открещивается от предков.
Позже я сообразила: старый Станнингтон и сам не понимал, что его неприязнь к польским предкам объясняется не столько идеалами американского истеблишмента, сколько желанием утаить от сына правду о его происхождении.
А вот на молодого Бея Оскерко старик отрастил не то что зуб – клычище, так как считал, что именно он или его папаша-адвокат рассказал Этеру об убогом братце. Правда, потом богатей узнал обо мне…
– Чудовище, – заключил Этер повесть о своем родителе.
Я с облегчением перевела дух. Стало быть, рыло в подворотне – не легавый, а обычный топтун из какого-нибудь частного агентства. Знай я старшего Станнингтона как следует, не радовалась бы. А тогда я просто почуяла богатую добычу. Отличный случай для красивого трюка. Давно мы ждали такого фарта. Мечтали о нем весь парижский период после венской драчки.
– Предков не выбирают, их судьба дает, – утешила я Этера, полностью разделяя представление папаши об этом сопляке.
– Он заблокировал мой счет.
Этер выплюнул последнее признание, как кость из горла.
Бедняжечка! Папочка отобрал у малыша соску.
Я предложила Этеру одолжить денег, он отшатнулся, словно по морде получил.
– Никогда больше не говори таких вещей! – возмутился он, гордость перла изо всех щелей.
– Знаешь, что делал король Наваррский, когда навара у него было с гулькин нос, одни виды на французскую корону?
– Не знаю, – мрачно буркнул Этер.
– Он рассылал банкирам подписанные им векселя. Кто-то возвращал, а другие отстегивали бабки.
– Никогда в жизни!
Он снова раздулся от гордости. Моя практичность разбилась об очередной принцип юного богача. Лучше он пойдет грузить уголь или мыть посуду в забегаловке!
Ну и флаг тебе в руки да банку с краской! Интересно, сколько ты выдержишь? Может, надуманные проблемы отпадут сами собой, когда появятся настоящие? Так я рассуждала про себя. Выносливый и упрямый, Этер мерился силами с вагонами угля на Сен-Лазар – для заработков и назло папаше. И ни на грош своих фанаберии не утратил.