Барракуда
Шрифт:
— Ты пришел, чтобы об этом сказать?
— Не только. Можно еще чайку?
— Руки есть? Наливай.
Жигунов снова ухмыльнулся, наполнил свою чашку, Кристина терпеливо ждала продолжения.
— Назови источник информации.
— С какой стати?
— Сказала «а», нужно говорить и «б». Ты, дорогая, должна нести ответственность за свои слова, а не просто трепать языком. Я, конечно, понимаю, что журналисты — народ творческий, упертый, вас захватывает процесс, манит слава и тому подобное. Но после такого «творчества» остаются кучи дерьма, которые приходится разгребать. Потому что валите вы это дерьмо на наши бедные головы, не стесняясь, в открытую.
— Когда бы ваши
— Ты забываешься, — процедил сквозь зубы законник, на его побелевших скулах заиграли желваки.
Кристина вспомнила, сколько раз он ее выручал, и поняла, что перегнула палку. В конце концов, Кирилл в чем-то прав: раз уж она замутила воду, надо хотя бы не мешать закону тяготения делать свое дело. Да и с чего ради покрывать Макарону? Танька — отработанный материал, а этот сыщик еще может пригодиться.
— Прости, — виновато пробормотала хозяйка и миролюбиво улыбнулась насупленному гостю, — меня иногда заносит. Я не права, — желваки угомонились. — Ты — мой друг, даже больше. С тобой трудно держать себя в руках.
— Не юли, — усмехнулся «друг».
— Не хами, — отрезала «подруга», осмелевшая от этой усмешки. Потом робко прикоснулась к чужой руке. — Давай не будем ссориться, а? Не дуйся на меня, пожалуйста, конечно, я все расскажу.
Жигунов ушел через два часа. Сначала записал все Танькины координаты, подробно выспросил про документы, которые выставляла напоказ перед камерой эта дуреха, после выпили по рюмке коньяку, перекусили, вспомнили прошлое, поделились настоящим. Выяснилось, что оба свободны, он намекнул, что соскучился, она — что нездорова, обошлись нежным поцелуем на дорожку и направились к порогу. В прихожей Кирилл взял ее руку в свои и, не выпуская, заявил на полном серьезе.
— Я очень тебя прошу, будь осторожна. Не суйся в змеиные гнезда, не вороши то, от чего лучше держаться подальше. Для вас, журналистов, сенсация, как наркотик: однажды испытав этот кайф, уже не можете без него жить. Но я не всегда под рукой, не каждый раз в силах тебя защитить.
— Зачем тебе все это нужно, Кирилл?
— Не понял? — он отпустил ее руки.
— Для чего ты не спишь ночами, копаешься в дерьме, рискуешь, общаешься с отпетой мразью, почему не обзавелся до сих пор семьей? Разве ты урод, глупец, неудачник? Зачем тебе все это? Ради карьеры?
— Не только.
— Тогда почему?
— Я делаю свое дело.
— А я — свое. И не надо меня запугивать, хорошо? — она поднялась на цыпочки, чмокнула в щеку. — Спасибо за заботу! Не пропадай, мне важно знать, что ты где-то рядом, — захлопнув за старым знакомым дверь, Кристина дала себе зарок: держать с этим человеком язык за зубами.
…Она плыла по реке, а с берегов ей улыбались Женя и Стас. Оба — загорелые, веселые, смешные, в каких-то немыслимо широких штанах, ярких футболках и клоунских колпаках. Что-то кричали и призывно махали еловыми лапами. Вода была холодной, чистой, прозрачной, отчетливо просматривались мелкие рыбешки, водоросли и камни на дне. То один берег становился ближе, то другой, то одной протянутой руки легко коснуться, то другой. А под облаками плыл орел, неспешно загребая воздух, как пловчиха — воду. «Вот бы к кому подцепиться, — размечталась она, — все можно отдать, лишь бы так же парить». Птица, как будто прочитала мысли человека, плавно спикировала, распластала над мокрой головой крылья. Круглые черные глазки призывали не трусить, горбатый клюв приоткрылся, выпустив на волю острый язычок, тот сразу начал шаловливо дразниться. Орел вдруг усмехнулся, обхватил ее крыльями и взмыл вверх. Перья
— Отпусти меня, — попросила птичья добыча, — я хочу обратно, на землю.
— Надо было думать раньше, — птичий клекот понимался лучше слов, — теперь уже поздно.
— Нет, возвращаться никогда не поздно, — человеческий крик старался перекрыть шум крыльев и ветра.
— Возвращаться — плохая примета, — выплюнул презрительно клюв, — но ты сама на нее напросилась, — орел разжал когти. От ужаса у нее бешено заколотилось сердце, застучали в висках сотни молоточков, к горлу подступила тошнота…
— Просыпайтесь, — осторожно похлопала по плечу чья-то рука, — все хорошо, просыпайтесь, — тяжелые веки, пересохшие губы, сдавленная бинтами шея, чугунные руки и ноги, тело, как бревно, — с того света красотками не возвращаются. — У вас все нормально, — улыбнулся хирург, — рака нет.
«А я как-то и не ждала», — хотела ответить прооперированная, но беспомощные губы только беззвучно шевельнулись.
После операции Кристина проспала почти сутки. Под утро следующего дня открыла глаза. И снова закрыла, решив, что этот сон обязательно надо досмотреть. Рядом кто-то сладко зевнул и потянулся с хрустом, двинул стулом, шепнул «черт», тихо кашлянул, провел, едва прикасаясь, ладонью по ее телу. Так бесцеремонно вести себя в больничной палате мог единственный в мире человек. Она зажмурилась и открыла рот.
— Который час, Корецкий?
— Шесть, — не замедлил с ответом Стас.
В шесть часов и две минуты он сделал предложение, от которого невозможно отказаться. А через три месяца Корецкие отбыли в отпуск. Бедная Анна Сергеевна снова приехала в Москву за новыми зубами и оставила молодоженам дом. С курами и петухом в сарае, годовалым Полканом в будке, бульбой в подполе, яблоками и грушами в саду. И с соседкой, бабой Катей, которая припасла для молодых бидончик летнего медку да бутыль чистого, как слеза, первача.
Глава 18
— Ты же не женщина — машина для выдачи лапши, которую ваша команда дружно вешает всем на уши! Зачем тебе муж, дом, ребенок? За мужем надо ухаживать, за домом — следить, а ребенок — вообще, обуза, поэтому он не нужен, — Кристина молча пила чай, стараясь не вникать в этот бред. — Ты забыла, что такое секс, не помнишь, где у тебя соль или сахар, разучилась пользоваться пылесосом, — распалялся от молчания Стас, — бесполое, безумное двуногое в юбке, одержимое эфиром, — он выдернул из пачки сигарету, защелкал зажигалкой. — Проклятье, все на ладан дышит! — зипповская крышечка неохотно выплюнула слабый огонек, курильщик жадно затянулся, нервно пощелкал бесполезной игрушкой. — Увольняйся.
— Нет.
— Да!
Она отставила недопитый чай.
— Послушай, Корецкий, мы женаты почти два года. Живем под одной крышей, в одной постели спим, вместе завтракаем…
— Неужели?
— У нас общие друзья…
— Мои, — снова перебил Стас, — своих завести тебе некогда.
— Если ты хочешь обидеть, напрасно стараешься. У меня нет желания ни обижаться, ни тупо спорить о смысле жизни, — жена поднялась со стула. — Очень жаль, что наш общий язык оказался таким коротким. Спокойной ночи.