Барракуда

Лунина Татьяна

— Пустоцвет, — полетело презрительно в спину. — Бабы замуж выходят, чтобы детей от мужа рожать, а не трахаться со свои долбанным эфиром.

Она застыла на пороге кухни, потом резко развернулась и, глядя в упор, просветила.

— Если когда-нибудь, дорогой, ты захочешь расстаться, не ломай голову, как это сделать. Просто скажи что-нибудь подобное, и я тут же уйду сама, даю слово.

— Твое ослиное упрямство и ангела заставит чертыхаться!

Кристина притворилась спящей, когда тихо открылась дверь спальни. Послала мысленно подальше нахальную мужнину руку и его самого, изобразила глубокий безмятежный сон, дождалась сопения под ухом и только тогда расслабилась.

Сегодняшний вечер вышел комом. Они и раньше ссорились, но так — впервые. Через полгода

после операции Корецкий заныл, что она себя гробит, что из Останкина прямая дорога на тот свет, и, чтобы удержаться на этом, нужно взяться за ум, а не хвататься с упоением за микрофонную петличку. Потом повадился затаскивать ее в постель каждую свободную минуту, как будто вчера поженились. Процесс доставлял наслаждение обоим, но один не знал, что другая никогда не порадует результатом. А сегодня у Корецкого был день рождения. Утром она клялась-божилась, что будет дома не позже шести. Заедет в магазин, приготовит ужин, и они отметят этот праздник. Вдвоем, при свечах, выключенном телевизоре, задернутых шторах и Дюке Эллингтоне [4] , которого Стас мог слушать часами. Но в пять позвонила талалаевская секретарша и сообщила, что через час босс ждет Окалину в своем кабинете. После первого путча Лев Осипович только и успел путного сделать, что вернул паршивую овцу в стадо. Затем он сразу и резко взлетел. Занялся политикой, выбился в нардепы, потом организовал новый телевизионный канал, наладил его работу и снова объявился в Останкине, теперь уже руководить не частью — целым. Талалаев был далеко не глуп, отлично разбирался в своем деле, его чуткий нос точно улавливал направление ветра (тот августовский сбой не в счет, и на старуху бывает проруха), умел, когда нужно, быть правдолюбом, знал цену словам и ловко ими торговал — время подошло ему, словно перчатка, и журналист с удовольствием ее натянул. Но с какой стати этот человек вдруг вспомнил о ней — было для Кристины загадкой.

4

Эдуард Эллингтон - американский музыкант, композитор, руководитель джаз-бэнда.

Все прояснилось на третьей минуте, когда после формальных любезностей Талалаев предложил вести информационную программу на новом, независимом канале.

— Не зависимом от чего? — спросила новостница. Ее вполне устраивал нынешний статус, кидаться очертя голову в другой не было нужды.

— От кармана, — ухмыльнулся телевизионный босс. — А если серьезно, это будет совершенно иное телевидение. Честное, объективное, без одергиваний и указивок сверху — свободный эфир для свободных людей. Понятно излагаю?

— Да. Какой хронометраж?

— Ты посмотри, — развеселился Лев, — еще торгуется!

— Я не торгуюсь, просто не люблю играть втемную.

— Хронометраж сорок минут, полная свобода действий и втрое больше звонкой монеты. Как тебе?

— Я согласна.

— То-то же.

— При одном условии.

— По-моему, ты наглеешь, Окалина. Тебе так не кажется?

— Кажется. Разрешите взять с собой редактора?

— Ты пытаешься войти в чужой монастырь со своим уставом, — сдержанно заметил Талалаев.

— Я думала, меня зовут на волю, а не в монастырские стены.

Большой человек вздохнул и взялся за телефонную трубку.

— Свободна.

— До свиданья, Лев Осипович.

От нетерпения поделиться новостью с мужем у Кристины горели ладони и пятки. Руки торопили руль, ноги подгоняли педали. В итоге, не успела проехать перекресток на желтый и зацепила красный.

— Правила движения, госпожа Окалина, нарушать нехорошо. Так и до беды недалеко, — молодой гаишник старался придать голосу строгость, но восторг на его круглой физиономии обнадеживал, что наказания не будет, может, даже здесь обойдется без взятки.

Она приветливо улыбнулась и заглянула в голубые щелочки с рыжими ресницами.

— Ой, простите, пожалуйста, товарищ капитан. Ни за что больше не буду, клянусь! — молитвенно сложила руки на груди. — Спешу

на день рождения к собственному мужу, опаздываю на целых два часа. Вы же знаете, какая у нас с вами работа, — примазалась телевизионщица к славе гаишника, — ни сна, ни отдыха. А страдают в первую очередь близкие, — и закатила глазки. — Не дай Бог, если муж узнает, что я проехала на красный, он ненавидит лихачей!

Расчет на мужское самолюбие сработал: старлей приосанился. Какому мужчине не лестно, когда известная всей стране баба превыше всего ставит мнение своего мужика? Именно это говорит о ее уме, а вовсе не слава.

— Старший лейтенант Будылко, — важно представился старлей. — На этот раз я вас прощаю, но ехайте поаккуратнее, дорога куражу не любит.

— Клянусь, буду осторожна, как мышка!

А сейчас «мышка» таращилась в темноту, слушала вместо Дюка прерывистый храп и уныло размышляла, что с замужеством она, похоже, погорячилась. За последнее время Стас здорово изменился. Их отношения все больше подчинялись закону сохранения: если где-то прибудет, то где-то убудет. В данном случае прибывало у нее, а убыток доставался любимому мужу. Мода на художника Корецкого прошла. После расстрела Белого Дома народ оборзел и плюнул на духовное, обратившись к земному. Новые русские вкладывали деньги в недвижимость, старые — в лекарства и продукты. И тем, и этим стало не до искусства. Были, правда, и третьи — иностранцы. Они появлялись в студии, таращились на причудливые фантазии художника, разевали рты, ахали, интересовались ценой, выпивали халявный бокал вина и, с сожалением вздыхая, уходили. Некоторые кошелек открывали, но таких становилось все меньше. Корецкий раздражался, упрямо твердил, что не пойдет на поводу у пошлятины, которая перла сейчас отовсюду, а однажды выгнал чуть не с кулаками выгодного заказчика, приехавшего к художнику в иномарке с охраной. Надменный тип пожелал разрисовать потолок своей спальни совокупляющимися телами и посулил за эту «живопись» немалые деньги.

— Вон отсюда, — орал в бешенстве багровый Стас, — я не занимаюсь порнухой!

Кристина тогда перетрусила страшно, скоренько подхватила под локоток опешившего эротомана и вежливо выпроводила за порог.

— Не обижайтесь на мужа, пожалуйста, он сейчас немного не в себе. Мы вчера собачку похоронили, — на ходу сочиняла хозяйка, — Шарика, полгодика было всего. — и всхлипнула. — Царство небесное нашему песику.

— В гробу я видал вашего пса, — огрызнулся потерянный клиент. — Твой мужик сам заслуживает собачьей смерти, козел!

Кристина вдруг вспомнила Мишку. Ушастый куда-то пропал, давно не объявлялся, и она с удивлением поняла, что соскучилась. «Надо бы завтра рыжему позвонить», — решила «сестренка». Мысли опять вернулись к сегодняшней ссоре. Больше всего задевали не обидные слова и даже не презрительный тон — непонимание. Она никак не могла взять в толк, почему такой творческий человек, как Корецкий, не принимает творческую одержимость другого. Что это — самолюбие, ревность, зависть? Ведь ему отлично знакомо это возбуждение, когда все рефлексы — условные и безусловные — заменяет безумный гон к цели. Когда зудит каждая извилина в голове, а руки чешутся и тянутся к микрофону, ручке, кисти, стеке, ножницам, нотному листу, да хоть лопате или кастрюле — один черт, если рвется на волю собственное «я». Зачем? Наверняка, кто-то знает ответ. Ей же нужны не объяснения, а этот гон, незаметно ставший сутью, истинной жизнью. Все остальное — всего лишь копирка, которая подкладывается под рисунок, чтобы обмануть схожестью.

Засыпая, Кристина Окалина гадала, когда наступит первый день работы на новом канале.

* * *

— Кристина, Изотов звонит, спрашивает, пойдет в этом выпуске его материал?

— Да.

— Окалина, тебя какой-то мужик хочет. Возьмешь трубочку?

— Пусть перезвонит через пару часов.

— Криська, после эфира заглянешь на минутку?

— Ага.

— Солнце мое, я — в бар. Что-нибудь принести?

— Двойной кофе без сахара, спасибо.