Башни Заката
Шрифт:
— Важно не то, чего я хочу, а то, есть ли у меня выбор. Корвейл бросил нас на произвол судьбы, и что я могу с этим поделать? Пригрозить ему уничтожением? Вряд ли таким образом мне удастся вернуть людям их жалованье.
— Мне кажется, это происки Хелисс.
— А велика ли для нас разница? Не могу же я обвинить ее в измене с расстояния в полторы тысячи кай?
— Это не так уж и далеко.
— Предположим. Предположим даже, что герцог мне поверит. Хелисс — единственное, что у него осталось, и без нее он долго не
— Я о ней думала. И это еще одна причина, по которой я рада видеть Алдонию здесь, со мной.
— Кстати, где она?
— У себя, глупый.
«…ей ведь порой тоже нужно побыть одной…»
Креслин снова краснеет.
— Так или иначе, если я буду сидеть сложа руки, Белые маги станут еще сильнее, а как только Корвейл умрет, они тут же приберут Монтгрен к рукам. Риесса, при всех своих воинственных планах, не захочет меряться силами с Фэрхэвеном. А итогом всего этого станет падение Западного Оплота, который будет перемолот между жерновами двух могучих империй.
— Вот до чего доводит вера в Предание, — замечает Мегера.
— Это нечестно…
— Прости.
Креслин едва заметно улыбается:
— Боюсь, что бы я ни сделал, все будет не так, однако и бездействовать больше нельзя. Вот, смотри… — запустив руку в кошель, он извлекает пять золотых звеньев. — Видишь? Это все, что осталось.
— Последние припасы с сутианского корабля… неужто они обошлись так дорого?
— Да, дорого. К тому же мне пришлось заплатить вперед за парусину для «Звезды Рассвета», а доставят ее только через восьмидневку.
— Но каковы сутианцы! Да за такое вымогательство тебе стоило потопить их посудину!
«…воры!.. бессердечные торгаши!..»
Креслин потирает лоб и, словно защищаясь от ее гневных мыслей, поднимает руку:
— Стоить-то стоило, но это был единственный, не считая «Грифона», корабль, вошедший в нашу гавань невесть за сколько восьмидневок. Вздумай я его тронуть, кому еще захотелось бы соваться сюда? Кому охота опасаться не только Белых магов, но еще и меня?
— Будь проклята дражайшая сестрица! Где ее обещанная поддержка?
То, что на Риессу рассчитывать не приходится, для Креслина столь очевидно, что он не находит нужным что-либо говорить.
— Да, я знаю… Но смириться с этим все равно трудно. Помню, когда мы играли в прятки во дворе, она уверяла, что останется моей сестрой, что бы ни случилось.
— Возможно, она ею и осталась. Но, будучи правительницей, делает не то, что ей хочется, а то, чего требуют интересы Сарроннина.
— Ну конечно! Можно подумать, отправь она нам черствого сыру или лежалого зерна, это нанесло бы ущерб государственным интересам. Ладно… — Мегера пожимает плечами и садится рядом с ним. — Прежде, чем мы это сделаем…
Их губы встречаются, его руки гладят ее нежную кожу.
«…суженый…»
«…любимая…»
Нескоро, очень нескоро, после пылких объятий и нежных поцелуев,
— Ты невозможен, — произносит она хрипловатым шепотом.
Креслин с наслаждением вслушивается в каждую нотку ее голоса и лишь потом говорит:
— Я всегда чувствовал по отношению к тебе именно это.
— Так уж и всегда? А в Сарроннине?
— Твое чувство юмора восхищало меня, даже когда я не знал, кто ты такая.
— Это говорит в твою пользу, — улыбается Мегера и тянется за разбросанной одеждой. — Но, к сожалению, нас ждут дела.
«…почему?..»
— Потому что… ну, потому что…
Мегера краснеет.
«…я люблю тебя…»
— Я хотела, чтобы ты узнал это до того, как начнутся настоящие неприятности.
— Ты думаешь, наши дела так плохи?
— Нет, — отвечает она с неожиданной серьезностью. — Они будут куда как хуже.
Несмотря на жару, Креслин ежится и тянется за своим нижним бельем. Одеваются они молча.
— Мой топчан побольше, — замечает Мегера, когда Креслин натягивает штаны, и тут же заливается краской. — Я не ЭТО имела в виду…
— Я знаю.
Они идут в ее спальню и ложатся бок о бок.
— Возьми меня за руку, — говорит девушка. — Вот так… Если тебе понадобится помощь…
Его глаза вспыхивают.
— Не будь таким чувствительным, — предостерегает Мегера. Оттолкнув последнюю мысль, Креслин посылает сознание к высоким ветрам, к точкам пересечения воздушных потоков, туда, где формируется погода и рождаются дожди.
Высшие ветра, могучие, великие ветра, подобно стальным рекам, подхватывают его и относят к югу, сотрясая чувства, как водяной смерч сотрясает корабль. Креслин едва может сообразить, где находится.
«…небольшие изменения…»
Эта мысль успокаивает и как будто согревает. Он уже не стремится согнуть стальные потоки, а изучает их, скользит вдоль, старается прочувствовать и, где это возможно — то тут, то там, — слегка подправить.
Небольшие, совсем небольшие изменения накладываются одно на другое, и где-то вдали воздушные потоки невероятной мощи меняют направление и перемешиваются по-новому.
Наконец, совершенно обессилев, Креслин возвращается в свое тело и… то ли проваливается в сон, то ли оказывается на грани смерти. Очнуться юноше удается лишь в сумерках, почти ночью, но стоит ему приподнять голову, как он, задыхаясь, падает на подушку.
«…Креслин…»
Он молча пожимает ей руку, стараясь избегать лишних движении.
Мегера смотрит на него широко раскрытыми глазами.
— С тобой все в порядке?
— Да. Вроде бы да, — отвечает он, потирая лоб и чувствуя, как болит шея.