Башня молчания
Шрифт:
И спросил заботливо:
– Тебя накормили?
– Не успели.
– С ними – не ешь! Только со мной. Будь осторожен. Кольчугу надень, такую, как у меня. Я тебе дам. Но это – потом. А сейчас… Эй! – Мохамед хлопнул в ладоши.
Телохранитель, огромный степняк с угрюмым лицом, принес большое блюдо с горячим, с паром, вареным мясом. Положил возле скатерти бурдюк с вином, поставил чаши.
– Пусть учитель простит. – Мохамед откупорил бурдюк. – Приправы никакой. Из воинского котла питаюсь. Одна надежда – на своих туркмен-телохранителей. От персов, не в обиду
Омар затаенно вздохнул. Вот так. Жил себе худо-бедно, но тихо и мирно, в своей поэтической хижине, – и вдруг угодил в болото со змеями. Что значит царь! Оторвал человека от кровной, любимой работы – и даже не извинился, не спросил, имеет ли Омар желание служить ему в темных его делах.
Пришел визирь, уселся с ними, ничуть не обиженный давешней грубостью султана. Видно, привычен к подобным выпадам, уже притерпелся к ним. И Омару, похоже, придется к ним привыкать. Алгебра, с ее неумолимой логикой, здесь бесполезна. Здесь иные законы. Вернее, нет никаких. Главный закон – царская прихоть…
Братья-султаны разделили державу отца пополам. Мохамед получил Северо-Западный Иран, Азербайджан, Ирак и Сирию. Баркъяруку досталась восточная часть государства от Фарса до Хорезма. Область «для пропитания» он еще раньше выделил младшему братцу Санджару. Каждый провозглашался султаном в своих владениях. Но верховным правителем продолжал считаться Баркъярук, как самый старший из сыновей Меликшаха…
Все это Омар узнал из дальнейшей беседы. Значит, конники Мохамеда, взяв поэта в Нишапуре и препроводив его в Исфахан, посягнули на чужой удел и на чужого подданного.
«Выходит, я в цене, – усмехнулся с горечью Омар. – Не умер, по счастью, с голоду, вылез – и теперь иду нарасхват. Не дай бог, скоро война из-за меня разгорится между царями…»
– Со своими делами мы управились сами, – вздохнул Мохамед. Он много пил, много ел, жадно и неряшливо. Насытившись, отер по степному обычаю жирные руки о брови, усики и сапоги. Лицо приобрело цвет спелой сливы. В любой миг удар его может хватить. – Но тут свалилась на голову нашу другая забота. Эти шииты, батиниты, низариты… хашишины-исмаилиты или как их там, чтоб им усохнуть, этот проклятый Хасан Сабах!
– Да покарает его аллах! – произнес весьма к месту визирь.
– Даже здесь, в Исфахане, от них проходу не стало! Знаешь, до чего дошло? – Мохамед оглянулся на визиря и сделал Омару знак подвинуться к нему поближе. – Разделились по кварталам, сбегаются толпами и похищают людей. Был какой-то слепой. В его доме на циновке сидела женщина, а под циновкой находился колодец, где обнаружили сорок убитых. Если кто не вернулся домой в положенный час, значит, он стал жертвой исмаилитов. Вот что творится у нас…
Но
Почему ты не очистишь город от них? – дернул он визиря за бороду.
Может, ты сам исмаилит? – встряхнул он визиря за бороду.
Может, не зря шейх Шараф уль-ислам Садреддин подозревает тебя в злых умыслах? – терзал он, совсем невменяемый, визиря за бороду.
Телохранитель, огромный степняк с угрюмым лицом, безмолвно сидел тут же, в углу, и бесстрастно наблюдал за происходящим. Будто его тут нет. Но если б визирь шевельнул хоть пальцем в свою защиту, или Омар сдвинулся с места, чтобы ему помочь, тюрк мгновенно поразил бы их кривым мечом, который держал обнаженным на своих коленях…
Султан захрипел, отпустил визиря, упал на подушки. Его сизая бритая голова беспомощно свесилась с тахты.
– Пусть спит, – сказал визирь, все так же добродушно посмеиваясь. – Идемте, друг мой…
– Куда вы, учитель? – очнулся султан и приподнялся на локте. – Не уходите. Вы будете жить здесь, со мной.
«Вот повезло! – восхитился Омар. – Хоть от счастья рыдай. Во весь голос…»
– Если б государь дозволил, я бы пошел покормить свою собаку, – кивнул Омар смиренно на жирные кости на скатерти.
– А! У тебя есть с-собака? – пробормотал султан, вновь роняя голову. – У меня их м-много. Но я им не верю… Не верю! – вскинулся юный правитель и вновь потянулся к бороде визиря. Но проворный придворный успел юркнуть за дверь. – Я верю т-тебе… Ты теперь мой надим – друг, советчик и ox-хранитель. Ты м-мой верный пес…
Омар отшатнулся, вскинул руки к груди, будто желая отбросить тяжелый камень оскорбления. В глазах его смутно белело открытое горло султана.
Оно будто само просилось, чтобы его перегрыз Басар. Телохранитель только и успеет, что оглянуться.
Эх! Если б не «Книга печали»…
Омар, испугавшись себя, подавил искушение, от которого у него самого на душе сделалось мерзко, нашел в прихожей щербатую старую миску: «Можно?» Ополоснул ее водой из кувшина, сложил кости, украдкой добавив кус мяса, – и вынес Басару.
Тот, как всегда, не спеша, с благородным видом, деликатно, подошел к миске и выжидательно взглянул на хозяина.
– Отойдем, – предложил поэт. – Стеснительный пес. Не ест при посторонних…
Визирь задумчиво оглаживал растрепанную бороду. Ему, конечно, было больно, но визирь улыбался.
– Как вы нашли молодого султана? – спросил он с обычным тихим весельем.
– Государь… не совсем здоров, – ответил поэт осторожно. – У него… излишне горячий темперамент. Надо бы делать ему кровопускание.
Визирь долго молчал.
– Это мысль! – согласился он наконец безмятежно. И сказал вдруг раздельно и веско: – Давно пора пустить ему кровь. Не так ли? – вскинул он на Омара честные наивные глаза…
Поэт отступил и застыл, раскрыв рот от изумления. Что происходит в этой несчастной стране? Вышел телохранитель. Кивок назад, через плечо: «Зовет государь».