Башня птиц
Шрифт:
– А никуда ты от нас не денешься, - спокойно сказал мужик и затуманился, исказился телом, разбух и стал распадаться на части.
Егор отвернулся от неприятного зрелища.
Даже гадать не хотелось, во что сейчас превратится Лицедей.
А превратился он в стаю разноцветных бабочек, больших и маленьких.
И бабочки, не размыкая строя, поднялись вверх, к вершинам деревьев и пропали из вида.
– Чтоб тебя птицы поклевали!
– прокричал вслед Егор и, обратясь к Маше: - А ты чего ждешь? Давай в ящерок превращайся, в букашек-таракашек, в бабу-ягу, в медведя, в сохатого, в черта рогатого. Ну, что стоишь, Машенька? Все равно
– А такие бывают?
– спросила она и, поколебавшись в воздухе, превратилась в большую яркую птицу с девичьей головой.
– Бывают, - твердо сказал Егор, не отворачиваясь.
– Птица Сирин называется, или Алконост. Эка невидаль! Давай теперь пой свои песни, завораживай. Все равно я тебя не боюсь.
– И запою, - сказала птица.
И в самом деле запела. Пела она хорошо, только слов в той песне не было, и чудилось Егору, что тайга вокруг него изменяется, и он сам растворяется в ней, в каждой жилке листа, в каждой твари, в каждой песчинке, и ощущение это было новым для него, непривычным, странным, но все же приятным, и Егору даже противиться не хотелось этой песне, а слушал он ее, и вот - он уже не он, и тела нет у него, и душа рассыпалась средь деревьев...
5
Кто-то ходил в темноте, поскрипывал половицами, шмыгал носом, всхлипывал, пришепетывал, шлепал босыми ногами, и временами чьи-то мягкие лапы касались Егора. Веки у Егора тяжелые, открыл глаза с трудом, разлепил ресницы и увидел, что лежит он на кровати, в той самой квартире, откуда ушел после развода. Ночь на дворе, луна в окно смотрит, тихо вокруг.
– Нина!
– позвал Егор.
– Нина, где ты? Я проснулся!
И увидел, что кто-то наклонился над ним, серый и расплывчатый в полутьме, щетинистый, мягкий, ресницы как пух свалявшийся. Моргает, сопит, зубы скалит, руки протягивает.
– Кто ты?
– вскочил Егор на ноги.
И страшно самому, к стенке прижался, кулаки сжал. А тот губы разжал, зашамкал и заговорил ватным голосом:
– Не бойся. Домовой я. Живу я здесь, один на весь город остался, плохо мне одному. Человека живого искал, насилу нашел, скучно мне без людей, голодно. Дай тюри, Егор, есть хочется.
– Какой еще тюри?
– разозлился Егор.
– Уже и в городе от вашего племени нет покоя. Где Нина?
– Нет никого, - говорит домовой, а сам все всхлипывает, нос рукой утирает и улыбается сквозь слезы.
– Умерли, наверное, все, ты один остался. Дай тюри, Егор, или пирога. Голоден я.
Отстранил его Егор рукой, с кровати встал, по комнатам прошелся. Все на месте, одежда его на стуле висит, толстым слоем пыли покрытая. Холодильник открыл, а там все плесенью заросло, видно, электричества нет давно. Краны заржавели, пыль и запустение в доме. Выглянул в окно, и тошно ему стало. Ни звука, ни гудения машин, ни света окон. Пусто и сумрачно, как в степи.
Вышел Егор на улицу, она вся мусором завалена, крапива растет под окнами, асфальт тополиными ростками растрескан, и ни одно окно не горит, ни одна тень за стеклом не шевельнется. Совсем жутко ему стало, побежал по улице, закричал, эхо от пустых домов отражается - нет никого. Улица в шоссе перешла, а шоссе в лес привело. И рассвело. Солнце встало, малиновки поют, кузнечики под ногами порскают. И так уж одиноко Егору, как никогда раньше. И слышит вдруг человеческие голоса. Побежал он туда, выбежал на большую поляну, а там - люди. Ходят неторопливо, разговаривают. И выходит ему навстречу Нина,
– Как хорошо, - говорит, - что ты жива и люди живы.
– А мы и не люди вовсе, - смеется Нина.
– Мы теперь лешие. И я тоже. Ты один и остался человеком.
Худо стало Егору, на землю повалился, лежит, плачет, землю кусает, а Нина стоит рядом на коленях и гладит его по голове.
– Хочешь, - говорит она, - я в яблоню превращусь? Или в птицу? А может быть, в рыбу? Хочешь?
Замотал головой Егор, сказать слова не может. И встала Нина, засмеялась, корешки из ног пустила, листьями оделась и стала яблоней.
И чувствует Егор, что и сам он в землю ногами входит, меж камешков корнями путь ищет, ввысь вытягивается, расчленяется на ветки и листья, и стал он тополем, и хорошо ему и тревожно...
– Не плачь, Егор, - сказал кто-то.
– Спишь, а плачешь. Все лицо мокрое.
Это Маша склонилась над ним, она прикасалась пальцами к его щекам, слезы утирала, успокаивала. И Егор почувствовал себя таким уставшим, таким слабым и маленьким, что даже говорить ничего не хотелось. Он лежал на спине, смотрел в небо неподвижно и плакал без звука, одними слезами. И Маша вновь изменила свое обличье, и уже не девочка это, а взрослая женщина с тяжелой русой косой, заплетенной вокруг головы, и мониста позванивают на груди при движении. И лежит Егор на поляне, среди высоких ромашек, и шмели гудят, и ни облачка в небе, и медом пахнет.
– Посмотри, Егор, - говорит Маша, - разве плохо у нас? Посмотри вокруг и слезы осуши.
– Эге-ге!
– послышался рядом голос Лицедея.
– Ты вот скажи, Егор, зачем к нам в лес пришел? Что тебе, своего города не хватает? Мы же к вам не ходим.
Егору и спорить не хотелось, и поворачиваться было лень, чтобы хоть на мужика посмотреть, - в каком он там виде появился. Но плакать перестал, вытер слезы, на солнце высушил.
– Что с вами говорить, - сказал он немного погодя.
– Мы никогда не поймем друг друга. Живите, как хотите, и нам не мешайте. Покажите дорогу к людям. Мне от вас больше ничего не надо.
– Да мы-то вам ничем не мешаем, - сказал мужик откуда-то из ромашек, - а вот вы нам, ох, как мешаете! Так за что же вас любить и миловать?
– Так я за всех людей отвечать перед вами должен? Ну и делайте, что хотите, только я вам так просто не дамся.
– Нужен ты нам, - пренебрежительно сказал Лицедей.
– Захотели бы, давно тебя на корм травам пустили. Живи уж.
– Спасибо уж, - в тон ему ответил Егор и встал.
– Разве мы не можем договориться?
– спросила Маша.
– О чем? Что вы от меня хотите? Или скучно вам, поговорить не с кем? Валяйте разговаривайте.
Лицедей оказался маленьким, ростом не больше ромашкового стебля, он сплел гнездышко в зарослях травы и сидел там, закинув ножку за ножку.
– А вот то меня, Егор, забавляет, что вы всю природу под себя приспособить вознамерились. Все, что есть в ней живого, все своим считаете. Вот того же медведя в цирке всякой своей ерунде учите. Штаны на него наденете, шляпу, на велосипед посадите и радуетесь. И сказки-то ваши все глупые. Те же люди, только имена звериные. А зачем вы это делаете? А я скажу, зачем. Видеть вам забавно, когда зверь на человека похож. Хоть и похож, а все глупее человека. Вот тем и смешон. Разве это не издевательство?