Башня вавилонская
Шрифт:
— И, пожалуйста, озаботьтесь доставить расписку в анклав да Монтефельтро. — вставляет сам да Монтефельтро, добивая отступающего противника.
Хотел бы я видеть, как они ее будут оформлять.
— Скорее всего, — фыркает Дядюшка, — без гарантий, но скорее всего, это у внутренней службы честь мундира включилась. Прозевали препарат — и теперь заталкивают зубную пасту обратно в тюбик. Аня, через два квартала свернете налево, и двинетесь противолодочным зигзагом к Тампльским воротам. Мы должны там оказаться через 20 минут, так что на отрыв
Это было… как когда-то на Майорке. Мерзкое промозглое утро, на пляже ветер, мелкий дождь пополам с песком идет почти параллельно берегу, ты пробуешь воду, просто потому что нечего делать, день уже испорчен, и обнаруживаешь, что она — молочно-мягкая и теплая, градусов на десять теплее воздуха. Можно плыть и плыть, и качаться, и плыть, а через четверть часа ты выныриваешь и видишь — облака разошлись и поперек залива лежит сияющая белая дорожка.
— Даже если так, — говорит женщина, — эта глупость может перерасти себя очень быстро.
— Поэтому мы трое сейчас ни в какую гору не пойдем, а очень быстро зароемся в листья.
Он командует, где повернуть. Где сделать на эстакаде спираль, заходя в хвост возможным преследователям. Один навигатор отключен, другой обезврежен:
— Впрысните в навигацию, — Дядюшка передает один из «брелков». Маленький пластиковый медвежонок с бочонком и надписью «Amo te».
Черт, думает Аня, это мой город, я живу здесь два года, а Дядюшка ориентируется, как слепой в собственной комнате, и никакая техника ему не нужна. Призрак советовской машины на втором навигаторе выписывает свои круги и петли, вполне осмысленные на вид, в другой части города, через две реки. Хорошая программа. «Ego te amo, лепа програма». Чтобы не слишком вибрировать, Аня вспоминает «я тебя люблю» на разных языках. Когда каждый выбирал себе ключ для концентрации, она выбрала этот длинный список.
Слова «хорошая» и «программа» она знает на десятке языков, но они рифмуются с te amo только на отдельных.
Машину нужно будет сменить. Черная агрессивная туша «Эстры» слишком заметна даже на улицах ко всему привыкшего Нового Города. У Ани есть чистые кредитки, у Дядюшки тоже должны быть. Хотя за свои она бы не поручилась: кто знает, как далеко копнули.
Как все это неожиданно, и как скверно она готова к подобному развитию событий.
— Мастер-класс, — улыбается интерфейс девочки Ани Дядюшке.
За воротами Тампль они ныряют в подземную парковку «Мистраля» — «два часа бесплатно при предъявлении чека», забираются на третий этаж и занимают место для инвалидов… на законном основании, Боже мой.
— Раз, два, три, четыре, пять. Вот наша машина.
Серенький каплевидный «лотос»-малолитражка, любимая модель молодых специалистов. Дверь открыта. Ключ в замке. На сидениях куртки и плащи, берет, головной платок. И, конечно же, чек. Кто-то купил двухлитровую упаковку вишневого мороженого. Может быть оно в багажнике… и не растаяло наверное.
— Камеры? — спрашивает женщина.
— «Мистраль» — мы не следим за своими клиентами», — объясняет Аня. — Они стирают записи камер через каждые три часа. Только я не знаю, когда.
— Через восемь минут. — отзывается
Черный зверь остается на инвалидной стоянке, мотор включен. Если верить навигатору, то через четверть часа они подъедут к комплексу Совета со стороны города.
Серый «лотос» выезжает на улицу за две минуты до обнуления данных.
— Вы не знали, зачем вас вызвали в Лион? — спрашивает Аня.
Она готова поспорить на что угодно, что «лотос» появился в «Мистрале» сегодня. Разве что успел остыть.
— Я догадывался. Но я ведь мог и ошибаться.
Круги, еще круги. Стройки, стоянки, парковки. Женщина на заднем сиденье устало роняет голову Дядюшке на плечо. Красивый такой жест, как она сама, как вся она. Таких, наверное, не бывает в природе. Их должны как-то производить в особых лабораториях и долго-долго учить. Потому что у нее не только безупречные руки — длинные пальцы со слегка выступающими суставами, розовые ногти, узкие ладони, тонкие запястья, — но еще и безупречный маникюр, роскошное кольцо с мелкими кроваво-черными гранатами в серебре, гладкая, светящаяся изнутри кожа даже на костяшках… тридцать лет процедур изо дня в день, наверное. И вот так — каждая деталь. Каждая. Все безупречно сделано и содержится в безупречном состоянии.
— Сейчас мы доедем и поставим букет в воду, — тихо говорит Дядюшка.
— Не поставим, а положим.
Какой-то код, догадывается Аня.
— Значит, положим. — легко соглашается Дядюшка. — Нам с вами, Аня, придется поработать. Причем со дна и не тревожа ила. Подобно рыбе-мормирусу. Как я понимаю, вы стали маяком для некоторого количества молодых людей.
— Да. — а вы, дорогой Дьердь Иштванович, даже спасибо не сказали. И не поддержали потом. Студсовет проснулся, а вы нет.
— Не хотел вас компрометировать.
Ну ведь не менялось же у меня выражение!
— Так вот, с ними придется осторожно связаться. И попросить человек пять, тех, кто может это себе позволить, на несколько дней растаять в воздухе. Подумайте о кандидатах, пока доедем. Только, Аня, я имею в виду тех, кто на самом делеможет себе это позволить.
Она ест пиццу. Она ест подогретую дешевую рассылочную пиццу прямо из коробки, и если бы не так красиво откусывала, жевала, облизывала пальцы и брала следующий кусок, Аня бы сказала, что госпожа инспектор Гезалех пиццу прямо-таки жрет. Трескает. Хавает. Через себя перекидывает.
Женщина пролежала два часа подряд в ванной мотеля, восстала оттуда завернутой в банный халат, села в дешевое мотельное кресло и теперь ест остывшую пиццу прямо из картонной коробки руками — и если ее сейчас сфотографировать, то либо мотель, либо пиццерия прославятся на весь мир.
А у меня нет ничего, думает Аня. Ни умения вот так есть, ни маленького серого «лотоса» в правильном гараже нужного города. В нужное мне время.
Но ведь люди-то есть. Были и есть. И — как только что выяснилось — готовы отозваться, не спрашивая. Отбирать пришлось. Допустим, три четверти — это Дядюшка. Но четверть… плюс рабочая группа, которую никто не распускал. Это уже что-то. А она ресницами хлопала…