Башня ветра
Шрифт:
Икнув, сдерживая неуместный смех, я изложил тему предельно просто.
— Если впустишь в свою голову на время постороннее, но дружеское сознание, то будешь жить еще очень долго. Пока не надоест. Согласен?
— Еще одного? — поскреб лоб Николай. — Да пусть себе. Что мне, места жалко? Мы с братьями, бывало, втроем на одной кровати и под одной периной спали. А он не буйный? — уточнил слегка озабоченно.
— Вроде нет, — усмехнулся я. — Меня не беспокоил.
— А не еврей?
— Ничего себе заявочка, — присвистнул я. — Коля, ты случайно не антисемит?
«Терпеть
— Не-а, — отмахнулся тот. — Просто бабушка сказывала, что они сильно неряшливые. А я, ты же знаешь, терпеть ненавижу бардак. Особенно в голове.
Интересно, был ли в нашей части хоть кто-то, кто об этом не знал. Я не о голове прапорщика, а о его нетерпимости к любому виду разгильдяйства.
— Не думаю, — успокоил я прапорщика. — Он сам из легионеров, так что с дисциплиной знаком не понаслышке. Споетесь.
— Тогда согласен. Пусть в тесноте, лишь бы не в обиде…
— Вот и славно. Заодно узнаешь все об этом мире, да и мою историю…
Я решил, что пришла пора ставить точку в подготовительной беседе, и поднялся. Проверить, на месте ли обещанный Эммануилом катализатор.
— Ты куда? — бдительно напрягся Швед, все еще находясь в сторожевом режиме. Ну правильно. Разводящего не было, а значит, прапорщик по-прежнему в карауле.
— Да тут рядом, буквально за углом, — кивнул я на сруб.
— Я с тобой, — начал движение Швед.
— Донести поможешь или только подержать? — Я ухмыльнулся, умышленно облекая вопрос в скабрезную двузначность.
Швед шлепнулся обратно.
— Ты только без глупостей, Влад… — попросил не слишком уверенно.
— Да не боись ты, Мыкола, — отмахнулся я. — Свалить в разгар такой задушевной беседы хуже, чем извиниться и слезть с кровати на пике удовольствия. За такое не только бьют подсвечниками, но и сапогами пинают. По морде лица… Что я поц какой?.. — И тут же не удержался от удивленного возгласа: — Ну ни фига ж себе фига!
— Гриб нашел? Или растяжку? — проявил понимание и заинтересованность прапорщик. — То не я…
— Амфору!
— Кого? — мгновенно вскочил на ноги тот.
Похоже, Швед не прикалывался. Я не стал переспрашивать, с чем столь неприязненным у хлопца из Краснодарского края ассоциируется это вполне безобидное слово, а просто нагнулся, ухватился за ручки и с некоторым усилием выставил на сруб историческую посудину. По весу и на глаз — явно больше двух ведер.
— Вот…
— Ух ты! — захлопал глазами Мыкола. — Никогда таких здоровенных глечиков [3] не видел… Красивый. — Но врожденная хозяйственность и тут взяла верх над эстетическим воспитанием. — Полный?
3
Глечик (укр.) —
— Судя по весу, под пробку.
— А чего в нем?
— Я тебе что, рентген? — возмутился я, продолжая играть взятую на себя роль. — Иди сюда, поможешь дотащить до нашего достархана. Там и исследуем: чего в него набухали?.. Очень надеюсь, что не оливковое масло.
— Почему? — не въехал прапорщик. — Оно ж страшенно дорогущее?
— Да? И кому ты его здесь продавать собрался? Гоблинам?
— Тьфу, — сплюнул Швед. — Совсем запамятовал. Никак не могу привыкнуть, что я уже… того…
— Не знаю, при чем здесь японский адмирал, [4] — притворно возмущенно повысил я голос, — но если ты, япона мать, не соизволишь переставлять свои ходули шибче, то я могу и уронить находку. Амфора тяжелая, а бревно округлое и скользкое.
Такого безобразия прапорщик допустить не мог.
Вовремя. Уж не знаю, кто там наверху решил в очередной раз подшутить, но мои ноги вдруг поехали вперед, словно я стоял не на лесной почве, а на зимнем катке или в луже масла на бетоне. И если бы не проворство Николая, то, вполне возможно, хлебать вино нам пришлось бы прямиком из сруба. Утешало, что колодец был неглубокий и пересох давно. Но, хвала спецназу в лице его достойных представителей, обошлось легким испугом и громким матом.
4
Хэйхатиро Того — один из адмиралов Японского флота во время Русско-японской войны 1904–1905 гг.
Эммануил не поскупился. Чтобы понять это, достаточно было всего лишь сколупнуть печать. Никакого намека на дрожжи, а только густой запах винограда и… знойного лета.
— Вино? — оживился Николай. — Или духи?
Второй вариант он предложил менее воодушевленно, но и не так чтоб сильно опечаленно. Заморский парфюм, конечно, не «Шипр» и не «Тройной», ну так и мы — не Ален Делоны. Плавали, знаем. Однажды после суток, проведенных под проливным дождем в одном хлопчатобумажном обмундировании, личный состав отделения только благодаря бритвенным принадлежностям избежал воспаления легких. Вовремя прогрев организм изнутри «Огуречным» лосьоном.
Так что нас голыми руками не возьмешь и отсутствием мелкой посуды не смутишь. Душа меру знает. Даже если определенно имеется некий излишек этих самых душ в одном отдельно взятом индивидууме. Ну так зато и вина много.
— Если душевно ранен, Если с тобой беда. Ты ведь пойдешь не в баню, Ты же придешь сюда…— Ой, чий-то кинь стойить? Що била грывонька…
— Где? — Я попытался тоже узреть упомянутого Николаем коня, но в обозримом пространстве, кроме нас двоих и лежащей на боку амфоры, не было никаких посторонних объектов. — Ты чего, Мыкола? Откуда здесь лошадям взяться? В этой Мрачной роще? В лесу заколдованном?..